Чтение онлайн

Когда подошла наша очередь, я поднял мешок на три деревянные ступеньки вверх и, надев рукавицы, передавал аккуратно по одному свернувшихся мячиками ежей в окошко приемного пункта. Там они переходили в руки приятного, по-чиновничьи одетого в костюм с галстуком молодого человека.

Расписавшись за полученные восемь миллионов четыреста тысяч купонных карбованцев, я уже поворачивался, чтобы освободить место следующему сдатчику, но тут приемщик ежей окликнул меня и вручил какую-то карточку.

Отойдя от пункта, мы с Мариной прочитали написанный на ней текст и выяснили, что это было приглашение прийти на Вокзальную площадь тридцатого августа к восьми часам вечера на какой-то митинг дружбы и концерт самодеятельности. Приглашение было невнятным, и я подумал, что исходило, оно скорее, всего от многочисленных американских миссионеров, обычно поджидавших людей в самых посещаемых местах, чтобы вручить им цветной буклетик типа «На пути к Богу» или «Он любит вас».

Чтобы не заезжать домой, мы закупили продукты в гастрономе и снова отправились на дачу Костюковых. Дело было очевидно выгодным, и надо было работать, работать и еще раз работать, чтобы потом, когда возможность зарабатывать на ежах исчерпается, можно было бы медленно проживать заработанные деньги.

Снова горел камин, мы сидели напротив и ожидали темноты.

Обнимая Марину, я думал о ежиках. Думал о том, что природа все-таки сглупила, научив их в случае опасности не удирать, не убегать и прятаться, как делают все остальные звери, а всего лишь сворачиваться, выставляя свои иголки. Может, природа просто не могла предвидеть, что на ежиков будут охотиться люди?

Последовавшей за этим вечером ночью мы наловили два мешка ежиков, и дорога на вокзал была для нас сущей пыткой. Правда, и вознаграждение за пытку было щедрым – на дачу Костюковых мы возвращались с восемнадцатью миллионами в одном из мешков – у приемщика не осталось крупных купюр, и он отсчитывал деньги банковскими упаковками по сто пятитысячных купюр. Там же на даче мы прятали деньги в трехлитровых банках, засовывая их за банки компотов и варений на нижней полке погреба.

Через три дня, сдав очередных ежиков почти на двадцать три миллиона, мы прочитали на пункте приема объявление о прекращении приема ежей. Лафа закончилась, но будущее для нас посветлело – на память о ежиной охоте осталось около шестидесяти миллионов.

Тем же вечером мы съездили на дачу Костюковых, забрали деньги и вернулись домой.

Жара спала. Город чувствовал приближение осени, теряя первые каштановые листья.

Мы бездельничали. Я просматривал газеты объявлений, подчеркивая карандашом номера телефонов, по которым звонить в принципе и не собирался.

– Сегодня тридцатое, – сказала Марина. – Помнишь, у нас приглашение?

– Тебе хочется проповедь послушать? – спросил я.

Она мило пожала плечиками.

– Просто повод прогуляться вечером по городу, – сказала она. – А то тут закиснуть можно, все время в четырех стенах…

– Ладно.

Мы выехали пораньше. Зашли в кафе, съели по мороженому.

На вокзал приехали без пяти восемь. Особого столпотворения я на площади не заметил – все было, как обычно.

Но ровно в восемь со стороны платформы первого пути невнятно пробубнил что-то мегафон, и мы, увидев, что на этот звук отреагировало большое количество людей, примкнули к потоку.

На первом пути стоял странный состав, локомотив которого был покрашен в два национальных цвета – от колес до середины – в желтый, а выше – в голубой.

– Друзья, – сказал в мегафон мужчина лет пятидесяти, стоявший на импровизированной трибуне. – Со словами благодарности мы обращаемся к вам за то, что в этот трудный для сельского хозяйства России час вы охотно пришли на помощь…

– О чем это он? – спросил я у Марины. Она пожала плечиками.

– …благодаря вашему упорному и нелегкому труду этот состав откроет новую страницу в отношениях наших двух стран, еще больше укрепит дружбу и солидарность между двумя нашими великими народами. Ежи, которых вы собрали, восстановят нарушенный природный баланс на российских полях и спасут урожай пшеницы от невиданного прежде нашествия грызунов. Ваш труд имел огромное политическое значение – сытая и стабильная Россия – это прежде всего стабильность в Украине, это мир с большой буквы, это дружба между нашими народами! Низкий поклон вам!..

Оратор отошел от микрофона, и тут на весь вокзал заиграл невидимый оркестр. Заиграл он «Прощание славянки». И состав зашипел, дернулся и медленно поехал.

– Ты понял? – толкнула меня в бок Марина. – Это наши ежики уезжают!

– Понял. – Я кивнул. – Значит, мы опять влезли в политику…

– Брось, – улыбнулась Марина. – Какая это политика!

– Э-э-э! – протянул я. – Подожди! Завтра ты об этих ежах услышишь! Парламент их, наверное, будет три дня обсуждать и искать виноватых!

– Ну и что? Ежам от этого хуже не будет. Лучше тоже.

– А кто их потом возвратит на историческую родину? – пошутил я.

– Какая у ежей родина? У ежей – лес!

Мы вернулись домой довольно поздно и еще долго сидели на кухне, пили чай, считали заработанные на ежах деньги.

Я думал, что человек обычно не знает о последствиях своей деятельности, что бы он ни делал. И никак это не изменить. Марина, когда я ей высказал эту мысль, со мной не согласилась.

А утром, открыв «Киевский вестник», я прочитал о взрыве на Байковом кладбище. Трое погибших и четверо раненых. Все пришли почтить память друга в годовщину смерти. Комментарий события был скупой, но успокаивал совесть – все пострадавшие, по мнению журналиста, имели связь с мафией и проходили по делу об убийстве депутата, правда, дело это было месяцем раньше закрыто.

(Краткая история одного внутреннего органа)

Холодной весной пятого года независимости я возвращался из Германии домой. Старый «боинг» международных украинских авиалиний, исписанный трафаретными китайскими иероглифами, объяснявшими, видимо, что надо делать в случае аварийной посадки, дрожа дюралюминиевыми крыльями, приближался к бетонной полосе Бориспольского аэропорта. Пухленькая стюардесса раздавала декларации. Мне тоже досталась одна, и я в очередной раз усмехнулся, прочитав требование «задекларировать» количество ввозимой национальной валюты.

Вскоре самолет соприкоснулся с бетонкой и побежал уже по земле. Жидко захлопал в ладоши один случайно затесавшийся в число пассажиров иностранец, но быстро прекратил, уловив напряженные взгляды в свою сторону.

Минут через пять после остановки двигателей к самолету подъехал автобус, и пассажиры поспешно заняли в нем места.

Комфортабельный предбанник таможенного зала зажужжал, зашуршал декларациями. Пассажиры разбились на две очереди. По привычке я стал в левую. Двигалась она неспешно, но и я не спешил.

Наконец я подошел к месту радиационного контроля, вдоль меня «прошлись» дозиметром, и дозиметрист, одетый в камуфляж, кивнул головой, мол, нормально. Дальше оставалось пройти общий рентген – таможенники искали перевозчиков опиума, и я уже знал, что опиум глотают в специальных мешочках на время пересечения границы. Вскоре я зашел в металлический бокс и послушно налег грудью на квадратную металлическую раму. Что-то невидимое звякнуло в боксе железом, и я почувствовал бегущие по спине мурашки.