Чтение онлайн

И опять горькие сомнения тревожили его, и ему даже хотелось забыть об этой встрече, но он не мог, только мучился, страдал, злился на себя и на весь белый свет.

Наконец очерк был окончен и Радин облегченно вздохнул, когда сдал его в журнал. Но уже к вечеру знакомая тоска охватила Радина.

— Надо ехать… надо непременно ехать туда, — ворочаясь с боку на бок и вконец измучившись, решил он.

Телефонный звонок прозвенел отрывисто и гулко.

— Товарищ Радин, вам письмо, из Карело-Финской, — весело говорил девичий голос. — Алё, алё, вы слышите меня, товарищ Радин? Вам переслать его?

— Нет. Я сам приеду за ним, — выходя из оцепенения, закричал Радин.

Он быстро переоделся, кое-как затянул галстук, схватил шляпу и, перескакивая через ступеньку как мальчишка, выбежал на улицу.

Никогда не было это здание таким радушным, как сегодня. И солнце, и пожелтевшая зелень сквера Союза писателей, и стоявшая посреди садика скульптура мудреца, ушедшего в свои мысли, — все было радостно и ярко.

— Это ее почерк… Милая, милая, — повторял он, перечитывая письмо, никак не мог сосредоточиться и плохо понимал смысл написанного.

«Помните ли вы еще меня? Не забыли ли в суете работы и московской жизни? Если даже и забыли, все равно я благословляю тот день, когда вы приехали в наш город…»

В конце письма, уже другими чернилами, была сделана приписка:

«9-го сентября еду к маме в Ленинград. Телефон А-4-11-82».

«Девятого сентября! А сегодня третье число. Еще целых пять дней».

После обеда он пошел в Секретариат, переговорил с управделами.

— Бумаги мы вам заготовим к пятому. Вам на сколько дней нужна поездка?

— На десять, — ответил Радин.

А седьмого ночью он уже садился в поезд.

Остановился он в «Гранд-отеле», тихой, спокойной гостинице, в номере, который он всегда заказывал заранее.

Адреса Софьи Аркадьевны он не знал, но телефон ее родных запомнил так крепко, что, проснувшись среди ночи, мог сразу же назвать его.

Завтра она будет здесь. Еще никогда он не испытывал такого глубокого и тревожного чувства любви. Ведь, казалось, все было хорошо. Соня, он это знал, любила его и письмо написала… Почему же у него так тревожно на душе?

Вечером он пошел в театр. Но ни музыка, ни публика не отвлекли его от невеселых раздумий.

«Я, наверное, сойду с ума. И чего я себя мучаю? Завтра уже все определится», — выходя из театра, думал он. Вокруг проходили люди, веселые голоса заполняли Невский. И никому не было дела до его душевного состояния, да и вряд ли он производил такое уж жалкое впечатление — сухощавый, подтянутый мужчина в расцвете сил, идет себе, прогуливается. От этих мыслей ему стало смешно и он зашагал уже бодрее.

— Дорогой мой, я так рада, что мы опять вместе… — голос Софьи Аркадьевны слегка дрожал.

Радин нежно погладил ее по волосам и бережно, так, как целуют ребенка, поцеловал в лоб.

— Соня, я тоже счастлив. Но… у тебя муж. Ты решишься на развод?

— Наверное, — в каком-то задумчивом оцепенении ответила она.

— Знаешь, Соня… Давай мы сделаем это теперь, поедем вместе в Бугач, и я скажу ему, что мы любим друг друга. Это будет честнее, чем таить от него наши отношения. И ты будешь моей женой.

— Пойдем в город, — она поменяла тему. — Я так соскучилась по родному Ленинграду.

Через минуту, молодые, счастливые, они сбегали по лестнице в город. Им нравилось все: и пожилой швейцар, распахнувший дверь, и залитая солнцем улица Гоголя, и дома, и вообще вся жизнь шумного города — все было частицей их счастья. Стальной гранит набережной, неторопливые воды спокойной Невы, адмиралтейская игла, мост и катера навевали неторопливые, размеренные мысли.

Радин гладил пальцы женщины, молча смотревшей на тихие воды Невы, на громаду домов, теснившихся на том берегу.

— Как странно. Всюду движение, люди, жизнь, а мне кажется, что мы одни, что все остальные только фон… — сказал Радин.

Свежий ветерок чуть трепал ее волосы. Влажный запах реки, подернутой дымкой тумана, и горячее солнце разморили их. Они молча сидели у самых вод могучей Невы, и, казалось, только река была свидетелем их первой спокойной встречи.

— Давай покатаемся на лодке, — предложил Радин.

Они сошли к лодочной станции. Он первый спрыгнул в лодку и, качнувшись, чуть не искупался в мутноватой воде. Софья Аркадьевна прямо присела от смеха.

— Эх вы, горе-капитан… Так мы ко дну пойдем.

— Зато вместе!

Речной пароходик обогнал их. С борта речного трамвая что-то весело кричали люди, кто-то приветственно махнул рукой.

— Володя, у меня к вам просьба…

Она так нежно, так тихо произнесла его имя, что он почувствовал, как забилось его сердце.

— Говори, родная, я все сделаю, что ты скажешь, — бросая весла и беря ее руку, сказал он. Лодка слегка качалась на воде, и ее медленно относило к берегу.

— Я хочу эти два дня побыть одна, остаться наедине со своими мыслями. Я буду думать о вас, мой дорогой… Уезжайте завтра, я прошу вас.

— Хорошо, уеду сегодня ночью.

— Володя, если вас моя просьба обижает… — тихо добавила Софья Аркадьевна.

— Нет, нет, Соня. Я понимаю тебя, я еще больше люблю тебя.

Она прижалась к его плечу и долго молчала, глотая слезы. Радин, положив руку на весло, другой ласково и нежно гладил ее шелковистые волосы.

— Ты права, девочка, ты права. Надо все продумать, чтобы потом ни о чем не жалеть.

— Ах, Володя, ты еще лучше, чем я думала. Я знаю, что уйду, и очень скоро, от Григория Васильевича. Я это решила. Теперь в Москве подумай сам, как быть дальше, будем ли мы вместе или… как иначе, — в голосе ее слышались неуверенные нотки.

— Конечно, вместе. Ты переедешь в Москву, и мы будем жить вместе. До конца наших дней! — торжественно-шутливо закончил он.

— …до конца наших дней! — улыбаясь, повторила она.

— Это так далеко, так далеко, что мы можем спокойно жить хотя бы первые двадцать лет, — сказал Радин.

Его очерк был напечатан в сентябрьском номере «Красной нови».

— Интересный материал. Что, если бы вы дали нам еще один-два очерка в таком же плане? — поделился своими мыслями с ним редактор.