Чтение онлайн

Нет, сказала бы женщина, у которой теперь были ружья. Мы не всё тут закончили.

У вас целый тоннель, разве мало, мог бы сказать он, и это прозвучало бы жалко, как будто он просит. Мы подвинем машины и вас пропустим, а здесь наше место.

Нет, не ваше, сказала бы женщина. И машины не ваши, и автобус. Вы не поняли, торга не будет. Все придется вернуть, воду тоже. Я скажу, куда принести.

У нее оружия не было. На таком расстоянии — оставалось пятнадцать шагов, одиннадцать, девять — он видел уже каждую мелочь: пустые спокойные руки, бледные глаза, белые брови и ресницы. Вену на мясистой шее и тугую пуговицу под грудью, на которой держался пиджак. Женщина тоже услышала разговор, который между ними не состоялся, поэтому чуть откинула голову и улыбнулась.

И при виде этой сытой улыбки он почувствовал наконец ту самую потерянную свою свободу, и облегчение, и радость, бросился вперед и прыгнул. И успел увидеть даже, как тяжелое белое лицо меняется, теряет снисходительную спесь и на секунду на нем проступает обычное испуганное, женское.

Когда раздался выстрел, оказалось, что его не ожидал никто, и меньше всего — новоиспеченные ополченцы, бывшие недавно заложниками. Им обещали, что стрелять не придется, что дробовики — декорация, инструмент кризисной дипломатии, и все разрешится мирно и быстро, поэтому никто из них не стрелял. Даже когда маленький темнолицый человек, похожий на сердитого буддистского монаха, завизжал вдруг и попытался взобраться на Опель — никто. Они ведь согласились только взять ружья, а стрелять не соглашались, для такого нужно было гораздо больше времени.

И все-таки сердитый человек был мертв и лежал теперь на спине, разбросав короткие руки и ноги, и вот так, лежа, выглядел еще меньше ростом и совсем неопасно, как будто не бежал только что на ружья, крича и скалясь, а просто упал с крыши. Были у него пыльные ботинки с неровно стоптанными подошвами, а из кармана брюк выкатилась мелочь. Над ним стояла полная блондинка в цветастом платье, и светлое это платье спереди все было забрызгано бурой томатной кашей из разбитой банки. Фрагменты стекла, перемешанные с фасолью и помидорами, стекали по подолу и тяжело шлепались вниз. Блондинка (теперь они ее вспомнили) опустила голову и попыталась стряхнуть жирную массу со светлой ткани — с досадой, как делают люди, когда их облили супом. А потом подняла к глазам перепачканную ладонь, нахмурилась и неловко, боком рухнула на асфальт.

А от автобуса уже бежал ее седой горбоносый муж, и на локте у него болтался розовый девичий рюкзак Hello Kitty с пушистым белым помпоном. Бежал он неожиданно быстро для такого немолодого крупного человека и кричал громко, на одной ноте: аааааа! аааа-хахахааааа, аха-ха-хааааааа!.. Рот у него был открыт широко и криво, и казалось, будто он смеется. На бегу он едва не сбил с ног мальчишку — водителя Газели, который споткнулся и потерял шлепанец, но ни тот, ни другой этого не заметили и дальше бежали оба, высокий старик и мальчик в спортивных штанах и одном тапочке, как два последних солдата к вражескому окопу, а кроме них не побежал никто.

— Не вздумай, — сказала женщина из Майбаха маленькому охраннику и вцепилась ему в плечо. — Всё! Я сказала, всё!

И рука, и голос у нее заметно дрожали.

Охранник не послушался и пистолет не опустил.

— Не вижу его, — сказал он сквозь зубы. — Куда он делся?

Смотрел он поверх бегущих и нервно, по-птичьи вертел головой.

Но человека с разбитым лицом и правда нигде не было. ПОНЕДЕЛЬНИК, 7 ИЮЛЯ, 19:22

Процессия к заветному рефрижератору, где ждали холодные компоты и яблочное пюре, растянулась почти на километр. Шли медленно, разговаривали неохотно и шепотом, навьюченные бутылками с водой, личными вещами и коробками с «Тещиной закуской»; не как люди, которым воздастся наконец за долгие страдания, а скорее как пассажиры перевернувшегося поезда.

Все кончилось: баррикада была разобрана, заложники свободны, а защитники амнистированы. Конечно, женщину в платье очень было жаль, и жаль было ее несчастного мужа и дочек, подумайте только, какой ужас — погибнуть вот так, от случайной пули. Причем на глазах у детей, они же всё видели, прямо сердце болит, такие девочки славные. Однако никто ведь был не виноват, так объяснила чиновница в костюме, и абсолютно справедливо — никто, кроме беглого психопата и его застреленного сообщника, которые одни заварили эту кашу и едва не заставили их поубивать друг друга. И тем не менее осталось у всех какое-то смутное ощущение собственной неправоты и одновременно — обиды, как если бы кто-то их все-таки обвинял. Хотя винить их, разумеется, было не за что, и даже злосчастный вдовец (господи, он когда закричал, я думала — всё, сейчас прямо там и ляжет рядом) находился сейчас не здесь, а нес свою мертвую жену в другую сторону, к передним воротам, где следовало складывать мертвецов, и дочек забрал с собой. Но мечта о чудесном изобильном грузовике все равно вдруг скисла и потеряла силу.

Тем более что опасный преступник снова сбежал и в эту самую минуту вынашивал уже, наверно, какой-то новый коварный план, и напоминали об этом нервный человечек в черном с двумя теперь пистолетами и десять коротких дробовиков на плечах у десяти сильно встревоженных ополченцев. Одиннадцатый дробовик болтался на плече у толстого водителя Майбаха, который больше его не прятал, но душный свой плащ снять почему-то не догадался и выглядел так, словно вот-вот испустит последний вздох.

Валера, который ни разу еще так далеко не заходил, мечтал вернуться назад. Возможно, чуток посидеть в машине — просто так, минуточек пять, а после явиться с докладом к деду в космическую комнату и больше наружу не соваться вообще. Он сделал достаточно, и был тут не нужен, и чуял вдобавок, что стрельбой у Газели все точно не обойдется, потому что оружия теперь было много, а когда столько оружия и столько народу, новая стрельба — просто вопрос времени. Но толстожопая стерва, конечно, его не отпустила; хотела, наверное, первой доложиться сама, и потому он тащился за ней, как пленный, с ненавистью глядел в белобрысый затылок и ждал беды.

Чиновница быстро шагала впереди своего растерянного отряда, не оборачивалась и никого не подгоняла. Со стороны могло показаться даже, что она, напротив, надеется оторваться и от растянувшейся процессии, и от вооруженного конвоя, который сама же снарядила. И словно бы чувствуя это, ополченцы тоже невольно ускоряли шаг, как будто боялись, что высокая женщина в синем бросит их здесь и исчезнет и сдать проклятые ружья тогда уже точно станет некому. Именно по этой причине авангард шествия прибыл на место на добрых четыре минуты раньше остальных и почти бегом.

Для трехсот человек в другой части тоннеля последние два часа прошли совершенно иначе: они ели. Сладкую кукурузу, баклажаны в масле и зеленый горошек. Маринованные помидоры, лечо и клубничное варенье. Шампиньоны в рассоле, оливки с лимоном. Поначалу жадно и всё подряд, затем разборчиво и наконец уже не спеша, за разговорами, как на пикнике или на воскресном рынке. Еды было столько, что они даже не услышали выстрел, он их больше не касался, как не касались их сейчас бетонные ворота, и толща воды наверху, и возможный конец света. А уж про чиновницу и ее наставления тем более никто не вспоминал.

И вот она вдруг возвратилась, причем не одна. С ней явились тринадцать вооруженных мужчин, которые немедленно задрали головы и принялись разглядывать грузовик с недоверчивым восхищением, а то и с каким-то даже гневом, как отряд революционных матросов на лестнице Зимнего дворца, впервые увидевших мрамор, золоченую лепнину и шелковые ковры. Ничего хорошего это вторжение, разумеется, не сулило и встречено было без восторга, если не сказать — с испугом.

— Так, — сказала женщина из Майбаха, которой хотелось в эту минуту, чтобы все, абсолютно все эти люди исчезли и тоннель оказался пуст — без машин, без коробок, без мусора, только чистый асфальт и жужжание ламп. — Так, — повторила она. — Лейтенант, доложите обстановку.

Ответа не последовало, но обстановка была очевидна и без доклада. Лейтенант, которому велено было отсчитывать пайки и вести запись, делать этого не стал. Во-первых, он надеялся, что проклятая баба из Мерседеса и страшный улыбчивый человек встретятся на другом конце тоннеля и как-нибудь, наконец, обнулят друг друга; неважно как, главное — навсегда. А во-вторых, он искал ананасы для босой девушки из кабриолета, и важно было сделать это раньше ее белозубого жлоба. Никто им не командовал, а командовать самому тем более было незачем, потому что и так было все хорошо — ровно до тех пор, пока не вернулась гребаная баба, так что голос он решил не подавать.