Тоня Глиммердал
Шрифт:
«Ту-ту-ту…» — раздается в телефоне.
Хейди бросила трубку.
— Нет, нет и нет! Не хочу!
Уле стоит в углу кухни. Он надел рубашку с галстуком, но на этом всё застопорилось. Он не собирается идти на службу в церковь. Ни за какие коврижки.
— Хор будет петь, а Гунвальд — играть. Это круто, — настаивает Тоня.
— Я знаю, я в церкви бывал, — отвечает Уле. — Ничего не круто, скука смертная.
Тоня вздыхает, а Уле берет со стола большой нож для резки хлеба и делает выпад в воздух.
— Я останусь стеречь дом, — говорит он.
— Как знаешь, — пожимает плечами Тоня.
Перед церковью в Барквике очень красиво. Желтые нарциссы сияют на солнце. Тоня заметила, что все радуются, завидев в руках у Гунвальда скрипку. Только Гунвальд не улыбается. Он стоит и греется на солнце, у него скрипка в руке и сутулая спина. С тех пор как он вчера услышал короткие гудки в трубке, он не сказал и десятка слов.
Увидев, что все вошли в церковь, Тоня берет его за руку.
— Гунвальд?
— А?
— Во всяком случае, ты позвонил.
Они оба останавливаются. Гунвальд приседает на корточки, отчего у него хрустит в поломанной ноге, и кладет огромные ручищи Тоне на плечи.
— Что бы я без тебя делал, Тоня Глиммердал?
Тоня пожимает плечами, но не может ими пошевелить — такие у некоторых тяжелые руки.
— Ты бы, наверно, сдох, — говорит она.
И Гунвальд смеется.
— Скорей всего, — хохочет он. — Скорей всего.
И они входят в церковь.
Тоня любит бывать в церкви. Здесь можно тихо и спокойно устроиться себе наверху на хорах и смотреть на всё странное и красивое вокруг. Она садится, уперев подбородок в перила, и глядит на головы внизу. Она видит Брура, Гитту и их маму, видит папу, маму и теток. Дедушка с бабушкой тоже приехали, и попозже вечером будет большой праздник. Тоня радуется. Гунвальд сыграл уже несколько раз. Его костюмные брюки смотрятся еще короче, чем всегда, но он немного причесал волосы.
И вот последний псалом, который все должны петь хором: «В пасхальное утро уходит печаль». Тоня выводит эту строчку так, чтобы ее все слышали, и внезапно чувствует, что кто-то стоит у нее за спиной. Чувствует — и всё. Она удивленно оборачивается и в тени под лестницей видит человека. Большого человека.
— Хейди, — шепчет Тоня, разинув рот.
Хейди вышла к перилам, рядом с Тоней, встала как завороженная и смотрит вниз. Она смотрит на Гунвальда, который играет «В пасхальное утро уходит печаль». Она смотрит на Гунвальда, который закручивает последний звенящий звук и пропускает его сквозь люстру. Она смотрит на Гунвальда, который, опустив скрипку и смычок, стоит и слушает, как Лив-пасторша благодарит всех, кто пришел, и благословляет звонить в колокола. Хейди смотрит на Гунвальда, пока церковный колокол трижды звонит по три раза. Но когда колокольный звон стихает и Лив-пасторша кивает Гунвальду и хору, чтобы они начинали постлюдию — последний музыкальный номер, Хейди перестает смотреть на Гунвальда и снова скрывается в тени под лестницей.
Тоня решила, что Хейди уходит. Нет, только не это! Она уже собралась окликнуть ее — но увидела, что Хейди не уходит. Наоборот, в темноте она нагибается и что-то достает.
Хор из Барквики и Гунвальд дошли примерно до середины постлюдии, когда это случилось. В первые мгновения никто не среагировал, даже Гунвальд. Но вот люди начали удивленно оглядываться по сторонам. Где-то заиграла еще одна скрипка, точно выводя мелодию вместе с Гунвальдом и удваивая ее.
< image l:href="#"/>Тоня видит, как Гунвальд, не переставая играть, озадаченно открывает глаза и поднимает голову. Смычок останавливается. Тоня пугается, что и сердце у него сейчас остановится. Он стоит там внизу, как каменный столб. Но потом он снова крепко зажмуривается и возобновляет игру. Звучание двух скрипок сплетается с голосами хора и наполняет всю церковь до самого шпиля и дальше, во всю ширь весны. Они заканчивают в такой тишине, что Тоне страшно дышать. Такой музыки она никогда не слышала.
Весь хор смотрит на рослую женщину наверху. Она же по-прежнему смотрит только на Гунвальда.
И вдруг точно разошлись тучи и образовали просвет — Хейди улыбнулась. А Гунвальд, старый пень, стоит и лыбится на эту улыбку из-под щеток своих усов.
И тогда Тоня Глиммердал захлопала. Она хлопала как сумасшедшая. Такого счастья она еще не испытывала!
В круговороте людей перед церковью Тоня ведет Хейди к Гунвальду, который никак не отваживается выйти из церкви. Он стоит в дверях с совершенно голым лицом.
— Вот она, — говорит Тоня.
Хейди коротко улыбается. Похоже, ни она, ни Гунвальд не знают, что сказать. Но сейчас они могут еще некоторое время об этом не думать: всё вдруг перекрывает страшный шум. Кто-то шваркает дверь машины, во всё горло выкрикивая: «Спасибо, что подвезли!» — а потом с грохотом распахивает кованые ворота церковной ограды.
Это Уле. Он вбегает в толпу с криком «Тоня!». Рубашка выбилась из брюк, а галстук развевается за спиной, как хвост.
— Она вернулась! Ведьма вернулась!
Уле хватает Тоню за локоть.
— Ведьма, хозяйка собаки, она…
И Уле замолкает, словно уткнувшись с разбегу в столб: оказывается, ведьма совсем рядом. Несколько секунд он стоит молча и неподвижно, а потом набирает побольше воздуха и с яростью тычет пальцем в Хейди:
— Ты продала хутор! Я сам видел!
На церковном дворе повисает нехорошая тишина. Все глаза обращены к маленькой группке с Уле и Хейди в центре. Грудь Уле вздымается и опадает, как маленькая волна.
— Она приехала и спросила, где Гунвальд. Я сказал правду. Я ответил, что вы в церкви, а я стерегу дом. И я проследил за ней!
Уле рассказывает, что стал шпионить за Хейди, чтобы узнать, куда она уехала. И что он дошел до кемпинга «Здоровье», и там стояла ее машина.
— Я лег на клумбу и всё слышал — окна были открыты. Она продала хутор! Не уберег я его…
Уле в ярости, он даже плачет. Честное слово, объясняет он сквозь рыдания, он бежал изо всех сил.
— Но я опоздал. Этот мужик из кемпинга поблагодарил ее, а она сказала, что надеется, что он доволен сделкой.
Уле больше не в силах говорить, он с ревом кидается на ведьму.