Чтение онлайн

И я отправился на второй этаж.

Здесь был такой же коридор, как и внизу, со скрипучими дощатыми полами и такие же двери, выкрашенные цинковыми белилами. Я отсчитал третью слева комната No 24.

В ответ на мой стук шаги приблизились, отрывисто щелкнул английский замок.

– Войдите!
– сказал Кондратенков.
– Входите, Григорий Андреевич.

Я был смущен: как же мне не пришло в голову, что надо мной может быть квартира Кондратенкова!

– Извините, я не хотел мешать...
– сказал я.
– Я думал, что это кто-нибудь из сотрудников.

– Ничего, заходите. Нам с Борисом Ильичом тоже не спится.

Только тут я заметил крупную фигуру заместителя Кондратенкова. Борис Ильич сидел в глубоком кожаном кресле и, подперев щеку кулаком, молча смотрел в пол. Он даже не пошевелился, когда я задел его, пробираясь к дивану.

Наступило принужденное молчание.

Иван Тарасович первый прервал его.

– Может быть, вы хотите почитать что-нибудь? Выбирайте, - сказал он, заметив, что я смотрю на полку с книгами.
– Только у меня больше классики. Я люблю перечитывать хорошо известные книги, открывать забытое, пропущенное, незамеченное, вдумываться в строчки, спорить иногда. Как раз недавно я спорил с Львом Толстым. Вот Левин из "Анны Карениной" - у него же дикие понятия о земледелии, совершенно средневековые.

Он помолчал и снова прошелся по комнате.

Я понял, что разговор о литературе ведется только ради меня, и резко спросил:

– Что вы думаете делать дальше?

Иван Тарасович как-то сразу насторожился:

– А что, собственно, случилось? Рядовая неудача. Будем искать. Найдем причину - устраним.

Но я почувствовал холодноватую отчужденность в его словах, и мне показалось это обидным.

– Я вас спрашиваю не из простого любопытства, - сказал я.
– Мне дорого ваше дело и его успех. Будь я специалистом, я бы тоже искал причины, но я не биолог, я журналист и, как журналист, могу помочь вам хотя бы в печати. Можно поместить статью о вас, рассказать, что здесь творятся замечательные дела, что вашу работу надо продолжать, расширять, привлекать новых людей и новые институты. Я думаю, если печать поддержит вас, это пойдет на пользу. Вот почему я спрашивал ваше мнение... В институте идут разговоры о перерождении тканей. Ведь это какая-то глубокая внутренняя болезнь. А что, если она неминуема? Может быть, при таких темпах роста дерево вообще неспособно вырастить здоровую ткань?

Кондратенков испытующе посмотрел на меня.

– Я думал об этом, - просто сказал он, - но не верю в пределы у природы, а у науки - тем более.

Борис Ильич вздохнул и переместил голову с правого кулака на левый.

– Выше головы не прыгнешь, - вздохнув, произнес он.
– Прыгают только с шестом. А чтобы прыгнуть за облака, берут не шест, а пропеллер. И, в свою очередь, сколько ни улучшай пропеллер, он никогда не поднимет за пределы атмосферы. На это способен только реактивный двигатель.

Я не хочу сказать, что нельзя подняться выше, но, видимо, нам нужен шест нечто принципиально новое.

Мне очень понравилась мысль Бориса Ильича, и я позволил себе вмешаться:

– Разрешите мне привести пример из близкой мне области-из журналистики. Допустим, я написал статью. Закончил, прочел - вижу недостатки. Исправил слог - стало лучше. Сократил - еще лучше. Изменил описания, нашел новые сравнения, уточнил мысли-еще лучше. Но вот настал момент, когда ни переделки, ни добавления, ни сокращения, никакие заплаты не улучшат этой статьи. Чтобы сделать еще лучше, нужно писать заново. И вот я хочу спросить вас... не посоветовать, а спросить: может быть, ошибка не в отдельных выражениях, а в самом замысле? Может быть, и ваша работа требует не исправления, а перестройки? Я думаю, очень трудно поставить перед собой такой вопрос. Но вот и Борис Ильич говорит о том же.

Кондратенков прищурился.

– Я понимаю вас, - задумчиво произнес он.
– Иногда нужно большое мужество, чтобы отказаться от проделанного и свернуть на новую дорогу. Между прочим, в жизни Мичурина был такой поворот, когда Иван Владимирович зачеркнул весь труд своей молодости и начал сначала. Долгие годы он работал над акклиматизацией южных пород, заботливо выращивал привозные растения на самой лучшей почве, терпеливо приучал их к Козловскому климату. Но годы, труды, неудачи и даже успехи убедили его, что акклиматизация не оправдала себя. И Мичурин бросил налаженный сад, купил другой участок, с худшей почвой, и перешел на него, чтобы заниматься не акклиматизацией, а созданием новых, местных пород... В свое время,-добавил Кондратенков, - у меня тоже был крутой поворот. И вот сейчас я проверял всю свою работу-каждый шаг, который я сделал с того памятного дня...

ЧАСТЬ ВТОРАЯ,

ГДЕ ДЕЙСТВИЕ ПРОИСХОДИТ В НАШИ ДНИ

ГЛАВА 5

КРУТОЙ ПОВОРОТ

В этот день, 24 октября 1948 года, Кондратенков чувствовал себя именинником с самого утра, с той минуты, когда сынишка принес ему в постель газету, и, развернув шуршащие листы, Иван Тарасович прочел на первой странице:

"В Совете Министров СССР и ЦК ВКП(б)

О плане полезащитных лесонасаждений..."

– Ага, вот и на нашей улице праздник!
– сказал Кондратенков сыну.

– А почему?
– спросил Андрюша и, проворно взобравшись на кровать, уселся верхом на бедре у Ивана Тарасовича, воображая, что это седло.

Отец с сыном жили в большой дружбе. Мать Андрюши

погибла во время Отечественной войны (она была врачом), и Иван Тарасович воспитывал ребенка один, несколько своеобразно, обращаясь с ним, как со взрослым. Он подробно рассказывал сыну про все свои заботы, и вместо сказок мальчик привык с детства слушать истории о лесах, цветах и зеленых листьях. Андрюша по-своему расцвечивал фантазией рассказы отца и в детском саду играл с товарищами в лесной питомник или в закрепление сыпучих песков...

В соседней комнате зазвонил телефон, и Андрюша спрыгнул на пол. В семье у него были строго определенные хозяйственные обязанности: открывать дверь, подходить к телефону и убирать свою постель. И мальчик всегда был пунктуален и никого не допускал в свою сферу.

Звонили от профессора Рогова. Профессор спрашивал, вернулся ли Иван Тарасович с Украины, и напоминал, что сегодня они оба должны быть в министерстве в двенадцать утра.

"Теперь я понимаю, почему он меня вызвал в Москву, - сказал себе Кондрагенков: - это в связи с постановлением Совета Министров".

Затем Кондратенковы делали зарядку, затем завтракали, причем младший задавал вопросы, а старший, раскладывая корочки хлеба на карте, объяснял, что такое защитная полоса.

– Смотри, - говорил он, - вот это синее - океан, а здесь - степи и пустыни. Отсюда, с океана, дуют влажные ветры. Они приносят дождь. А отсюда, из пустыни, приходит сухой и жаркий ветер - суховей. Это вредный ветер: он сушит хлеба в поле, портит колхозный урожай, мешает нам работать. Но вот товарищ Сталин дает приказ: не пускайте к нам засуху, преградите ей дорогу-пусть на колхозных полях всегда будет богатый урожай! Об этом и написано сегодня в газете. Видишь, это коричневое - высокие горы, Урал. А это другие горы - Кавказские. Мы с тобой были там в прошлом году. Между Уралом и Кавказом, как в ворота, проходил в нашу степь суховей. Но теперь мы поставим здесь преграду-лесные полосы. Одна пройдет от Уральских гор до моря, другая от Кавказа до Волги. По берегам рек - на Волге, на Дону - повсюду вырастут зеленые заборы. Тебе все понятно?.. Кушай как следует, не размазывай по тарелке.

А после завтрака отец с сыном вместе дошли до детского сада и здесь расстались. Андрюша побежал к сверстникам, чтобы высаживать веточки на песочной куче, а Иван Тарасович пошел в министерство.

Да, конечно, сегодня был праздничный день у лесоводов. На всех витринах висели газеты с картами, издалека можно было заметить косые линии будущих зеленых фронтов борьбы с неурожаем. Люди толпились у газет, заглядывая друг другу через плечо, и Кондратенков довольно улыбался. Приятно было сознавать, что он лесовод, что его специальность оказалась такой нужной.