Чтение онлайн

Вот и теперь это напоминало тот встречный удар — оплеуху по глазам и сознанию. Наверное, и длилось-то это всего пару секунд, но Аксан отчетливо почувствовал, что эти секунды он летел и падал в бездонную расщелину. И уже в падении явилось отчетливое понимание того, что случится с ним, шагни он за порог этого проклятого кабинета. Еще неизвестно каким новым трюком его повстречает хозяин.

Впрочем, Аксана без того встретили. Даже, не позволив взяться за дверную ручку. Страшнее всего было то, что эту вспышку перед глазами, этот внутренний жутковатый спазм он тут же узнал. Потому и шагнул назад — к столику этой раскрашенной фифы. Ему не хотелось называть это бегством, — он попросту отступал. Временно, с твердым намерением рано или поздно вернуться. И уже не простым пациентом-очередником, а бойцом заготовившим ответный удар…

Уже на улице, он позволил Муртазу накинуть себе на плечи кожаную куртку, достав из кармана сотовый, вызвал Горбуна.

— Это Аксан. Можешь порадоваться, я его нашел.

— Кого?

— Того, кто уничтожил лабораторию и оставил нас с носом.

Горбун возбужденно задышал в трубку.

— Кто?! Скажи, Аксан! Сегодня же порежем эту тварь на куски!

— Один раз ты уже пробовал это сделать. По-моему, вышло неважно.

— Что-то я не совсем вкуриваю…

— Это твой недавний клиент. Из «Галактиона».

— Лепила?!

— Он самый, Горбун. И радуйся, что твои пацаны остались в тот вечер живы.

— Живы? Да кто он, елы-палы, такой?!

— Он — тот, — внушительно произнес Аксан, — кто сделал людей Маршала. Добавлю — сделал чисто и в одиночку. Так что прикуси язык и подумай, что мы можем против него предпринять. А пока бывай. Встретимся, поговорим подробнее.

Вадим продолжал свои эксперименты, наблюдая за влиянием деревянных конструкций на человеческие метатела. Собственно, сгущение энергетических полей под пирамидальными сводами он наблюдал уже не впервые, но в этот раз в физиопроцедуру решили включить музыкальный аспект. Спасибо Аллочке! Девочка оказалась сметливая — и именно она около месяца назад первая выразила недоумение по поводу царящей в залах тишины. То есть, кое-кто из пациентов реагировал на безмолвие достаточно ровно, но абсолютное большинство проявляло несвойственную им нервозность. И тогда же Вадим, шлепнув себя по лбу, благодарно поцеловавл Аллочку в щеку. Конечно, об этом следовало подумать раньше! Творческое врачевание — вещь замечательная, но ахилесова пята подобного лечения в том и состоит, что оно ориентировано на психастенические и авторитарные характеры. Сильный, умеющий «думать в себе» человек действительно способен откликаться на подобные методики, подхватывая эстафетную палочку от врачей, шаг за шагом выводя себя из недужного штопора. Однако, несравненная Аллочка ткнула пальцем в больное место, напомнив о том, что авторитарные и сензитивные типажи встречаются в этом подлунном мире не столь уж часто. Она была права. Как это ни грустно, но общество в массе своей состояло из истероидов, эпилептоидов, конформиков и гипертимиков. Как тысячу лет назад, так и теперь сензитивы с психастениками оставались в абсолютном меньшинстве. Рефлексиии и вдумчивому анализу было просто не выжить в этом бурливом мире, — и ничего удивительного, что первые роли сплошь и рядом доставались существам скорее рассудочным, нежели разумным — этаким насекомым, скользящим по водной поверхности, не способным ни взлететь ввысь, ни нырнуть в глубину. Что вижу, то и пою, кто обидел, того и бью, мир валится в тартарары — и хрен с ним, если я на дистанции!.. Увы, лечить подобных индивидов тишиной было и впрямь проблематично. Хотя бы потому, что они ее НЕ СЛЫШАЛИ! Тому же холерику сосредоточиться на себе просто не позволит подкорочный зуд. Он будет барабанить пальцами, насвистывать, притопывать ногами, вертеть головой, гримасничать — словом всякую секунду отпугивать заповедное состояние покоя. В сущности, это даже не природная функция гипертимика — вслушиваться в тишину, поскольку люди его круга обычно экстравертированы на окружающую мишуру — на разговоры и телевидение, на газеты, праздники и слухи. Но если гипертимики попросту вливаются в этот мир, не спрашивая, не горюя и не задумываясь, то конформикам напротив — все до лампочки, они согласны плыть по течению, слушаться, кивать и подчиняться. Внешнее небрежение в равной степени ранит и истероидов с эпилептоидами. Но если первые подыгрывают миру, потихоньку начиная ненавидеть собственную серость и неказистость, то вторые поступают проще, находя объекты ненависти вовне, пытаясь означенный мир переделать, перекроить, на худой конец развалить к чертовой бабушке. Лиши их этого, и они заскучают. Начнут по-настоящему тосковать, так и не услышав зова тишины, так и не познав прелести «блуждания в себе».

Таким образом, следуя Эмпедоклу, подобное следовало лечить подобным, и если для тех же эпилептоидов — людей с повышенной энергетикой — в «Галактионе» открывали мастерские, тренажерные залы, душевые и бассейны, то лечение циклоидов, истероидов и шизоидов по ряду показателей явно отставало. Чего-то им существенно не хватало, и это недостающее звено наконец-то было найдено. Количество стихий вовсе не исчерпывалось солнечным огнем, атмосферным давлением, водной средой и земной гравитацией. Вадим упустил из виду, что сначала все-таки «было слово». Смысл его, сила, интонационное звучание — все в равной степени могло разрушать, лечить и восстанавливать. И если те же шизоиды чаще всего воспринимали звук крайне дозированно, то эпилептоиды непрочь были вкушать его более солидными порциями, отдавая предпочтение агрессивным маршам и тяжелому року. Циклоиды реагировали еще более гибко и, как выяснилось, нередко были способны внимать самой разнокалиберной музыке на протяжении чуть ли не круглых суток. Что интересно, практически у всех наблюдаемых музыка существенно меняла метатела. Вадим это созерцал самолично, включая те или иные мелодии в спальнях больных. При этом воздействие было крайне различным. Одна и та же мелодия могла заставить полевые структуры людей расслабенно растечься по земле, собраться в мускулистый «шар», ощетиниться злыми иглами.

Как бы то ни было, результаты он наблюдал ежедневно. И все же дело создания единой теории существенно тормозилось. Дальше в лес — больше дров, и все чаще Дымов приходил к неутешительному выводу, что никаких сколько-нибудь серьезных разработок ему совершить не удастся. Разросшееся людское племя решительно не поддавалось стройной систематизации. Характерологические признаки самым непредсказуемым образом перекочевывали из одной группы в другую. Свирепые натуры неожиданно добрели, тупые, оказываясь в экстремальных обстоятельствах, проявляли недюжиную смекалку, истерики собирались с силами и приобщались к умудренному покою. Стоило кому-то родить ребенка, выйти замуж или совершить какой-либо ответственный шаг, и метатело индивида немедленно меняло структуру, цвет, объем и окраску. Худосочные и робкие ауры превращались в мощные формирования, аморфные и рыхлые поля неожиданно наливались густотой и начинали буйно реагировать на самые деликатные процедуры. С одной стороны это было здорово, лишний раз убеждая в том, что возможности человека действительно безграничны. С другой стороны обилие психотипов, их непрерывный синтез и многоплоскостное смешение нагоняли тоску, яснее ясного давая понять, что никогда человечество не сумеет превратить в серьезную науку ни педагогику, ни психиатрию. На это у них попросту не хватит ни сил, ни знаний, ни аномальных способностей…

Вадим придвинул к себе клавиатуру компьютера, привычно заглянул в «почтовый ящик». Посланий, разумеется, хватало. Парочка писем из Лондона, довольно обстоятельный доклад из Нью-Йорка, несколько коротких депеш из Мурманска, Харькова и Севастополя. Братья-хаккеры делились новостями, рассказывали о прошедшей в Хельсинки сессии, на которой под шумок провели и блиц-анализ всех последних взломов «извне»…

Кстати, еще один характеристический тип, плохо поддающийся личностной топологии. Хаккеры. Недаром этому сословию господа из ЦРУ выделили свою отдельную полочку. И правильно сделали. Потому что ничего общего ни с террористами, ни с наркоманами, ни с банальным криминалом у хаккерского течения не было и не будет. Энергия эпилептоида, помноженная на цинизм флегматика и неудовлетворенность холерика — вот что формирует основу любого хаккера. Именно из таких получаются новаторы-взломщики, виртуальные экстремалы и сетевые эдисоны. Электронных «бродилок» и «стрелялок» им становится мало уже лет в четырнадцать, — потому и начинают рваться вовне, затевая собственные микронеты с субгосударственным устройством и собственными физическими законами, организуя библиотеки парадоксальных авторов, устраивая виртуальные войны и пробуя на прочность защиту банковских и армейских сетей, вторгаясь в святая святых только по той простой причине, что делать это опасно и противозаконно. Нарушители общепринятых правил и ниспровергатели всего статичного.

В данном же случае они включились уже в его «дымовскую» игру, с усердием и азартом взявшись отслеживать «призраков». То есть, так они именовали «нарушителей конвенции» между собой. О том, что призраков именуют глонами, и что последние являют собой не обособленную кучку программистов-анархистов, а существ иного неведомого мира, хаккерская братия даже не подозревала. Впрочем, с их пытливым остерегающимся всяческой косности умом прогнозировать какое-либо незнание было достаточно сложно. Может, и стали уже о чем-то догадываться, но пока деликатно помалкивали. А может, просто не доверяли своих предположений сети.

Так или иначе, но хаккерская ассоциация «Филин» с высокой степенью вероятности выявила уже четыре нетривиальных пробоя. Некто взломал защиту ракетного дивизиона, расположенного в Сент-Джонсе, немножко поиграл с электронными картами запусков. Ни одна из ракет так и не поднялась в воздух, однако можно было не сомневаться, что военные были близки к инфаркту. Еще один пробой обнаружился в российском ЦУПе. Именно тогда была на сутки потеряна связь с грузовым кораблем, а стыковку со станцией бедным астронавтам пришлось производить вручную. А еще было вмешательство в систему полицейского слежения в Лос-Анджелесе, был не очень заметный, но все-таки совершенно необъяснимый скачок цен на Нью-Йоркской бирже. Во всех случаях команды и коды взломов оказались настолько атипичными, что официальные власти лишь по прошествии недель сообразили, что же в сущности произошло. Хаккеры же действовали более целенаправаленно, поскольку знали, что искать, но и они дружно констатировали абсолютную безадресность ключевых команд.

Вадим возбужденно потер лоб. Что и говорить, картинка складывалась более чем любопытная. Программы складывались из ничего, а точнее говоря из множества случайных помех и совпадений, происходивших одномоментно в сотнях и тысячах больших и малых компьютеров. Работники серверов даже не помышляли, что в какие-то роковые мгновения их машины сами собой объединяются в суперкластер, работающий эти самые мгновения уже не на них, а на кого-то постороннего. Последовательность подобных метаморфоз удавалось отследить далеко не всегда, но хаккеры — народ усидчивый и желаемых результатов добивались почти всегда. Во всяком случае, было уже ясно, что «призраки» работают, мобилизуя кластеры и пуская их в ход, как пускает в ход различные инструменты работающий за операционным столом хирург. В то время как первый кластер загружал намеченную жертву обилием задач, провоцируя ее максимальное ослабление, второй кластер, «самоорганизовавшийся» где-нибудь на другом конце планеты, производил массированный взлом. А чуть позже в дело вступал третий кластер, притаившийся где-нибудь совсем рядом и как правило не такой мощный, как два первых. Но именно он играл с обезоруженным партнером, тасуя банковские счета, инициируя пусковые коды, рисуя на авиакартах нечто совершенно несуразное. Самое же занятное заключалось в том, что головастые хаккеры в конце концов все-таки дотумкали, что пробоями эти атаки можно называть с определенной натяжкой. Те, кто способен был организовывать на пустом месте компьютерные кластеры, вовсе не нуждались в подобных взломах. Просто нет нужды вскрывать сейф, у которого нет задней стенки. Призраки на то и были призраками, чтобы не замечать электронную защиту вовсе. Иными словами — любой сбой самой охраняемой системы они могли организовать изнутри. Но это не входило в их планы, поскольку выдавало с головой. А потому взлом, перегрузку и постороннюю атаку они попросту имитировали. Играя под хакеров, они и на вооружение брали их характерные приемы. Что-то у них получалось виртуозно, но в чем-то эти ребята совершали и явные промахи. Как бы то ни было, но именно их попытка прикрыться чужой личиной всерьез обозлила истинных хаккеров. Потому и несложно было привлечь их на свою сторону…

Письмо из Нью-Йорка было менее оптимистичным. Вадиму писал Рэй Никсон, адвокат Мадонны — его старой доброй приятельницы. За бодрыми и многообещающими интонациями читалось совершенно обратное. Несмотря на протесты хельсинской ассоциации свободных хакеров, несмотря на все потуги защитников, власти города Нью-Йорка решили проявить жесткую принципиальность. Возможно, на то было особое указание из Овального кабинета, а может, дошли до белого каления военные, решив устроить что-то вроде показательного суда. Так или иначе, но Мадонне грозил срок в пятнадцать, а то и двадцать лет, и вряд ли следовало возлагать какие-либо надежды на милосердие суда. Конечно, можно было попытаться повлиять на Америку из России через дипломатические каналы, но было сомнительно, что нынешних политиков заинтересует такая мелочевка. Кем, в сущности, была для них Мадонна? Да никем. По документам бывшая российская гражданка, эмигрировавшая чуть ли не в восемьдесят седьмом году, ничего героического не совершила, в окружение президента не входила, плюс ко всему успела запятнать себя проникновением в банковскую сеть Манхэттена. Словом, история насквозь уголовная, а значит, и чистоплюям от политики тут делать нечего.

Нахмурившись, Вадим машинально дал подтвержение переписчикам и, побродив по сети, вышел в недавно открытый сайт планетарной переписки. Сюда писали все, кто желал быть услышанным, кто страдал комплексом серой мыши, кто попросту мечтал хоть раз увидеть собственное слово растиражированым на весь мир. Каждые сутки сайт обновлялся, и, тем не менее, один-единственный день набирал столько голосов, что голова шла кругом. Программный авторедактор отсеивал ненормативную лексику, сортировал сообщения по темам, разбрасывал в алфавитном порядке, и все равно перебирать текстовые массивы в поисках конкретной информации взялся бы разве что сумасшедшей. Впрочем, создавали сайт совершенно для иного. Банальное человеческое любопытство — вот, что влекло людей в эту разговорную среду. Устроители программы и сами открыто признавались, что первым и, возможно, единственным их желанием было приобщать людей к письму, к умению грамотно формулировать свои мысли и настроения. В чем-то они были, вероятно, правы. С грамотной и логически выстроенной речью большая часть населения отказывалась дружить и в третьем просвещенном тысячелетии. Запуская корабли в космос и работая с компьютерными программами, человек, как и прежде, путался в падежах и многосложных предложениях, нередко затруднялся в изложении самых заурядных вещей.