Чтение онлайн

— Ладно-ладно, извини, я ж тебе объясняла, что расслабляюсь в твоем обществе. Так что там насчет использования правды в политической борьбе?

— Видишь ли, мне лично симпатичны политические взгляды одной группировки и глубоко не симпатичны взгляды их соперников. Поэтому мне захотелось понять, действительно ли эти люди, я имею в виду противников, убеждены в своей политической правоте, или же они действуют из корыстных устремлений либо по указке своих богатых спонсоров. Для этого мне понадобилась информация о каждом из них. А у кого может быть такая информация? У их врагов. Вот так я и оказался у твоего свекра. Понятно?

— Ага. Это как в старом анекдоте. Если муж захочет узнать, как вела себя его жена, пока он был в командировке, пусть спросит у соседки. Старо, как мир. Ну и дальше что? Узнаешь ты про них что-то плохое, напишешь об этом, все прочитают про их прегрешения. Я в толк не возьму, чем в этой ситуации правда отличается от поливания грязью.

— Правда — это факты, а грязь — это домыслы и сплетни. Уяснила?

— А-а-а, ну если так, то конечно… Ладно, ты меня убедил.

Он разговаривал с Ириной и все пытался понять, действительно ли она столь наивна или прикидывается, провоцирует его, валяет дурака. Надо быть совсем не от мира сего, чтобы при сегодняшней включенности всех средств массовой информации в политическую борьбу все еще не понимать, что главное оружие в этой борьбе — информация. Победить в споре можно только двумя способами: либо доказать свою правоту, либо показать ничтожность соперника. С доказыванием собственной правоты дело обстоит как-то неважно, поэтому в ход идет уничтожение тех, кто твою точку зрения не разделяет, вот и все. В идеале свою роль как журналиста Руслан Нильский видел в том, чтобы писать нелицеприятную правду обо всех участниках конфликта, но идеал, как известно, крайне редко стоит рядом с реальностью. У областной газеты, в которой он теперь работал, были собственные политические установки, и делать разоблачительные материалы обо всех подряд ему никто не позволит.

Близкие отношения с правоохранительными органами давали Руслану возможность добывать очень интересные материалы, в свете которых моральная и деловая репутация многих известных деятелей Кузбасса начинала выглядеть более чем сомнительной. Он по-прежнему не отступал от своего железного принципа: не разглашать информацию, если источник информации просит этого не делать. Поэтому Нильскому доверяли, зная, что он не подведет, и обсуждали при нем порой весьма деликатные вопросы, особо оговаривая, что «это не для печати». Если же подобной оговорки не было, Руслан знал, что об этом можно написать.

К Виктору Федоровичу Мащенко его направили, когда в борьбе двух группировок оказалось уже недостаточно информации, собранной на местном уровне. Вернее, не направили даже, а просто посоветовали созвониться с ним, приехать в Москву и встретиться лично. Виктор Федорович работал чем-то вроде политтехнолога в рядах именно тех политических сил, сторонников которых в администрации губернатора поддерживала газета. Руслан позвонил по указанному номеру, легко договорился о встрече, прилетел в столицу и явился к Мащенко. Тот снабдил его довольно любопытными сведениями, на основе которых можно было делать яркий, острый материал. Вот, собственно, и вся история.

А неожиданная встреча с Ириной его удивила. Вот ведь как мир тесен! Журналистское любопытство взыграло в нем, ведь тайна отношений Вороновой с Ириной так и осталась для него закрытой. И хотя тема за давностью лет потеряла актуальность, Воронова давно ушла из политики и публицистики, и какие бы то ни было пикантные подробности, иллюстрирующие ее моральный облик, уже никому не были интересны, для Руслана остался вопрос, на который он так и не получил ответа. А это раздражало. Интересно, Ирина и сейчас не захочет об этом говорить? Или для нее тема тоже утратила остроту? Надо бы попробовать…

— Как поживает Наталья Александровна? Снимает что-нибудь новенькое? — поинтересовался он.

— Скоро приступает. Через две недели начнутся съемки, — оживилась Ирина и с удовольствием принялась рассказывать ему про новый проект Вороновой для телевидения. Руслан слушал вполуха, съемки очередного «мыла для домохозяек» его мало волновали.

— А у тебя там большая роль?

— Нет, я там не снимаюсь.

— Почему? — удивился Руслан. — Я думал, Воронова теперь всегда будет тебя приглашать в свои картины. Она же, как я понял, всю жизнь тебя опекала.

— Опекала, пока я была маленькой, — кивнула Ирина. — Но теперь-то я уже взрослая тетка, замужем. Сколько можно со мной возиться? И вообще, в этом сериале для меня нет роли.

— Слушай, — Руслан прищурил глаза, — а вы случайно не поссорились, а?

— Да ты с ума сошел! Это Наташка может со мной поссориться, а я с ней — никогда.

Интересная формулировка. Это что же, выражение отношений полной подчиненности?

— Почему? — спросил он с невинными глазами. — Я что-то не понял.

— Да потому, дружок, что Наташка в моих глазах всегда будет права, что бы она ни сделала. Я никогда на нее не обижусь и никогда с ней не поссорюсь. А вот я — это совсем другое дело, я до сих пор еще могу что-нибудь отчудить, и у Наташки вполне может появиться повод со мной поссориться. Только я этого не допущу, понял? Если что-нибудь натворю — прибегу, кинусь к ней в ноги и буду просить прощения до тех пор, пока она не перестанет сердиться. Я ей всем обязана.

— Даже если будешь считать, что поступила правильно? Все равно будешь каяться и извиняться? — не поверил Руслан.

— Все равно буду, — твердо ответила Ирина. — Ты пойми, для меня совершенно неважно, права я или нет. Для меня важно только одно: чтобы Наташка не расстраивалась и не сердилась.

Да, вот оно, различие мужского менталитета и женского. Он, Руслан, никогда не просит прощения и не делает шага к примирению, если уверен в том, что прав. И даже для матери он не сделал исключения. Обиделись? Скатертью дорога, обижайтесь, сколько влезет. Он чувствовал себя абсолютно независимым и имеющим право делать и говорить все, что он считает правильным. Он положил годы труда на то, чтобы из редакционных курьеров выбиться в журналисты, он получил высшее образование, ни на один день не прекращая работу, он сделал себе имя, и всем этим он завоевал собственную независимость. Теперь он может ни на кого не оглядываться. И ему с высокой колокольни плевать на тех, кто может на него обидеться или рассердиться. На что обижаться-то? На правду? Так на этот случай есть замечательное правило: не подставляйся. Не хочешь, чтобы тебя называли вором, — не воруй, и все будет отлично. А уж если воруешь — будь готов к тому, что об этом узнают и начнут показывать на тебя пальцем. Единственные рамки, в которых он должен держаться, это редакционная политика, вернее, политическая ориентация издания, в котором он работает. Но это естественная и неизбежная плата за возможность быть журналистом. И потом, он ведь тоже человек, а не машина, у него есть собственные политические пристрастия, которые в данном случае полностью совпадают с позицией газеты, иначе он не перешел бы туда работать. Если его взгляды изменятся, он в тот же день перейдет в другое издание, его всюду примут с распростертыми объятиями, да и на областное телевидение давно уже зовут, и с двух радиостанций постоянно звонят, на работу приглашают.

— Все-таки удивительно, что Воронова еще что-то снимает, — продолжил он интересующую его тему. — Сейчас ведь ни у кого денег нет. Или она опять нашла себе спонсора?

— Никаких спонсоров, все на деньги телеканала. Они собирались запускать три проекта, но из-за дефолта два пришлось приостановить, вот один только и остался. И то пришлось удешевлять по всем направлениям.

— А что же спонсор? — настойчиво повторил Руслан. — Ведь у Натальи Александровны был когда-то человек, который давал ей деньги на съемки. Фамилию его никак не вспомню…