Чтение онлайн

— Доброе утро, — сказал он Черному. Черный поморгал на поднос, принял таблетки и откинулся на подушку. Военный забрал у него стаканчик и встал с подносом посреди комнаты.

— Еще пожелания будут? — спросил он. В прорезях маски бегали маленькие воспаленные глаза.

— Пожеланий нет, — сказал Черный.

— Тогда через полчаса начинайте работу, — сказал куратор. — Материалы вам принесут.

Черный задумчиво помассировал виски. Лекарство не спешило действовать, как это часто бывало в последнее время. То ли он к этой дряни привык, то ли таблетки подменять стали…

— Не буду я сегодня работать, братуха, — сказал Черный доверительно. — Башка разламывается, настроения нет, погода испортилась. Ты, э-э… иди себе, а я, пожалуй, посплю до обеда. Обойдетесь сегодня без меня.

— Виноват, — сказал куратор прежним голосом.

— Свободен, — объяснил ему Черный. — Пшел вон.

Куратор стоял без движения, словно все его силы ушли на мыслительный процесс. Черный напрягся. Ах ты, холуй задрипанный, сапог, пушечное мясо. Да я ж тебя в пыль сотру, говно ты маленькое. Ты же без погон, как без хрена, терминатор вшивый. Что, слов русских не понимаешь? Забыл, кто я такой? Ну-ка…

Под потолком раздался треск. Трубчатая лампа, до этого горевшая едким матовым светом, мигнула, налилась фиолетовым пламенем и лопнула, пролив на военного каскад осколков. Тот отскочил и принялся отряхиваться.

— Виноват, — повторил он и скорым шагом вышел из номера. Черный до предела задрал бровь, губами издал ему вслед неприличный звук и устроился поудобнее на кровати. Пошарив под подушкой, он вынул мятую пачку 'лаки страйк' и закурил. 'Опять лампа', - подумал Черный.

Здесь его раздражало все подряд. Еда, идиотские двери без замков, чертовы отдушины, тюремный режим, постоянные уколы, неудобные костыли, тупые медсестры, еда, слишком резкий свет, унылый вид из окна, дерьмовая планировка, из-за которой приходилось слишком много ходить на больных ногах, плакаты на стенах, подозрительная химическая вонь, медицинская аппаратура, еда. Но больше всего раздражал куратор и две медсестры, которые обходились с ним так, словно он был гадюкой, принадлежавшей к редкому виду. Они всегда глядели на него с плохо скрываемым отвращением и еще хуже скрываемым страхом. Ах да. И еще больше его раздражали — маски.

Как бы отсюда удрать половчее, подумал Черный. Впрочем, на таких ногах не то что удирать — до сортира дойти, и то подвиг. Ноги, переломанные под обвалом, заживали медленно и неохотно. А ведь могло быть хуже. Могло, как с Тимом. Черный затянулся и вспомнил: вот он стреляет по Тимке, по бегущему глупому, рассерженному Тимке. Стреляет, забирая нарочно слишком вправо. Катится, кувыркаясь, скуля, подбитый Боб. Следующий выстрел Черный делает — так же нарочно — слишком влево, но подлый, не пристрелянный 'макаров' направляет пулю по-своему, и Тима цепляет по шее, а уже через секунду Тим прыгает навстречу, и падает, падает, падает чертов потолок… Черный затянулся еще, и еще, а потом сигарета вдруг кончилась, и пришлось закуривать другую. Он тогда оттолкнул Тима — увидел, что сверху рушится балка. Хотел спасти. Вышло — убил. Все из-за легавых чертовых, подумал он. Из-за ворона б…ского. Из-за…

Черный почувствовал, что закипает, и мгновенно остыл. За эти два месяца он здорово научился управлять собственной яростью. Вспомнилось, как он очутился в больнице, пришел в себя среди угрюмых нянечек и молодых обалдуев-врачей. Всем кругом плевать было на изувеченного человека. Плевать, что ему нужна утка, плевать, что он хочет пить, плевать на все, кроме нескончаемой болтовни друг с другом (в случае нянечек) и халявной наркоты из аптечек (в случае врачей). Он долго терпел. О, Тотем свидетель, он терпел бесконечно долго! Зато, когда терпение кончилось, пришла такая чистая, незамутненная рассудком ненависть к этим сволочам, что началось настоящее светопреставление. Для начала прорвало трубу в коридоре — так, для затравки. Вода в трубе была горячей: Черный с радостным удивлением слушал вопли из-за дверей. Потом водой залило проводку, и на всем этаже погас свет. Позже Черный узнал, что это стоило жизни какому-то бедолаге на операционном столе, но это не особенно тронуло. Убив собственного друга, как-то перестаешь замечать такие мелочи. После проводки настал черед лифта. Задохлик-практикант полетел на дно шахты в компании трупа на каталке. (Черному представлялось: за секунду до того, как оборвались несущий и страховочный тросы, практикант, скорее всего, думал, что отвезет жмурика в морг, а сам пойдет пить пиво). И все это, не считая уборщицы, уколовшей палец об использованный шприц, хирурга, до кости порезавшегося собственным ланцетом, интерна, ширнувшегося второпях не из той ампулы… Затем приехала Саша. По ее словам, просто решила навестить больного. Единственная, заметьте, среди всех. Она погладила его по спутанным волосам, напоила соком. Вызвала дежурную сестру и учинила той допрос с пристрастием. Потом ушла — а с Черным стали обходиться, как с раненым народным героем. Пару недель спустя в палату явились четверо людей в белых халатах, которые забрали Черного из больницы. Тогда он еще не знал, куда его везут, и был поэтому совершенно счастлив.

По коридору зацокали каблучки. Дверь распахнулась, появилась Саша — легка на помине, как ангелочек. Черный мысленно поаплодировал незадачливому терминатору. Саша, заранее улыбаясь, плотно затворила дверь, приблизилась и села на кровать, так что боком Черный ощутил через одеяло женское тепло.

— Болит? — участливо спросила она.

— Еще как, — сказал Черный. — Что не здороваешься-то?

Саша подняла руку до уха. Черный ответил тем же. Саша засмеялась и, нагнувшись, обняла его, коротко, но крепко. Черному всегда делалось легче, когда она была рядом. Странно, он никогда не испытывал влечения к этой девушке, а вместо этого ощущал к ней что-то вроде братской любви. Не любви даже, просто она была — своя в доску. Сестренка. Единственная, кто мог его понять. Вокруг были одни простецы, наглые, бездарные вонючки. А Саша была хинко, к тому же кошкой. Как Дина.

— Ты чего? — спросила Саша, испытующе на него глядя. — Заболел?

— Да нет, — ответил Черный, отведя глаза.

— А что случилось? Твой куратор позвонил сам не свой, сказал, ты плохо себя чувствуешь, буянишь…

— Дебил, — прокомментировал Черный.

Саша улыбнулась, и он тоже заулыбался, глядя на нее.

— Ну, в чем проблема-то? — спросила она.

— Так… — нехотя сказал Черный. — Надоело все. Когда вы меня выпустите уже. Полагаешь, очень здорово два месяца подряд в четырех стенах сидеть?

— Ну, ну, — сказала Саша успокаивающим голосом. — Во-первых, ты вспомни, какой ты два месяца назад был. Думаешь, легко врачам пришлось?

— Я уже здоров, — упрямо сказал Черный. — Могу идти, куда захочу.

Саша покачала головой.

— Далеко не уйдешь на одном желании. Без костылей.

Черный промолчал: Саша была права. Он ходил каждый день. Ходил взад-вперед по комнате, ходил упорно и трудно, ходил, пока во рту не становилось сухо, а от боли не начинали трястись колени. Но все равно получалось очень плохо, и ни разу он не смог пройти без костылей больше трех шагов. За последнюю неделю у него наметилось улучшение — теперь он мог обходиться одним костылем.

— Потом, — продолжала Саша, — ты же знаешь. Пока ты здесь, под моим крылышком, тебе ничто не грозит. Выйдешь отсюда — они сразу на тебя набросятся.

— Кто набросится-то, — вяло сказал Черный. — Да они и думать про меня забыли.

— Ага, конечно, — сказала Саша, жмурясь. — Они тебя что просили? Деньги вернуть?

— Ну.

— Ты им вернул?

— Не успел, — буркнул Черный. — Ваши ребята постарались.

— Во, — сказала Саша. — На бабки бандитов кинул, и думаешь, они от тебя так просто отстанут… Ты имей в виду, тебя в Отделе ценят, но не до такой же степени, чтобы охрану круглосуточную на дом обеспечить.

— Хотя бы телефон дайте, позвонить, — взмолился Черный.

Саша покачала головой.

— Об этом и думать забудь. Сюда все равно никого не пропустят, а у тех, кому ты позвонишь, начнутся проблемы. И весьма серьезные. Например, знать, где ты находишься — очень опасно, а по телефонному звонку это вычислить проще простого. Кстати, а почему ты опять об этом заговорил? Мы же сто раз это обсуждали. И вообще, обвинений с тебя никто не снимал. Нападение на сотрудника милиции при исполнении. Разбойное, с целью ограбления и с нанесением телесных повреждений. Нападение на… — Саша моргнула, — другого сотрудника милиции, уже с применением оружия, то есть, покушение на убийство. Опять же, при исполнении. Это, как бы, не считая всякой мелочи, типа угона автомобиля, кражи 'макарова', разрушения муниципальной собственности…

— Какой еще собственности? — удивился Черный. — Той развалины, что ли, которая на меня же и грохнулась?

Саша пожала плечами.

— Так ты в суде будешь говорить. Если слово дадут.

Черный помолчал. Вот как. То есть, я еще спасибо им сказать должен, что не обычную зону топтать отправился, а в этом лепрозории сижу.

Потом он решился. Гулять так гулять…

— Я хочу живой объект, — сказал он, глядя прямо в зеленые Сашины глаза.

Та хмыкнула.

— Тебе не рано живой-то объект? Это ведь работа оперативная, там, может, бегать надо будет, а ты бегать не можешь.