В золотую кипень КиеваПривели меня дороги.Я тогда узнал, какие вы,Дни у счастья на пороге.Вздутый северными речками,Днепр был синим и упрямым,И цвели каштаны свечками,И казался город храмом.До зари бродили кручами,По уступам п тропинкам.Даже с грозовыми тучамиВстречи были нам в новинку,Да и все такое новоеБыло, словно в день творенья.Украинской мягкой мовоюНачиналось откровенье.Чтоб навек остались дорогиНочи звездные в июне,Песню о любимом городеСочинил мечтатель юный.Он совсем не знал тогда ещеНевеселой киевлянки,В полк сегодня уезжающейНа грохочущей тачанке.1942
ОТПУСК
В отпуск ездил я в город родной,И война приезжала со мной.Нет! Она здесь и раньше былаИ меня на вокзале, ждала.Ни подруги, ни друга — однаНа перроне встречала война.На Арбат зашагал я пешком,Вдоль «ежей», мимо бочек с песком.Мне открыли тяжелую дверь.Детским сном здесь не веет теперь.Только кукла лежит без косыДа с поломанной стрелкой часы.Здесь мне нечего делать — уйдуПо снегам, по несбитому льду.Переулками первой любвиПроходи, но друзей не зови.Навещая седых матерей,Не расспрашивай про сыновей.На диванах чужих ночеватьНе хочу! Мне опять воевать!Видно, родина, счастье и дом —В тех селеньях, куда мы войдем;На дорогах, под минным огнем,На полях, где врага мы согнем.Согласись — ни к чему отпуска:Ты ведь знаешь, что значит тоска...1942
О ТВОЕЙ СЕМЬЕ
Вдали от фронтовых дорогЕсть светлоглазый городок.Не затемняют там огней,И ночью — света хоровод.Я там провел не много дней,Пока прошел апрельский лед.Я заходил к твоей семье,Послушай о ее житье.Жены твоей я не застал —Ты знаешь, там теперь завод.Я с мальчиком твоим игралИ ждал, когда она придет.Он теребил мои ремни —Ему понравились они.Он синеглаз и белобрыс,Высоколоб, совсем как ты.В черты его лица влилисьТвои знакомые черты.Родившийся вблизи Карпат,Меня он спрашивал не раз,Когда поедем мы назад;И я ответил — близок час!А к вечеру пришла она,Твоя любовь, твоя жена.Она, усталая, вошла,Сняла платок, подарок твой,Кивнула гордой головой,И стала комната светла.Апрельский день за речкой гас,Твой мальчик спал и видел сны,И твой портрет смотрел на нас,Во Львове снятый до войны.Я рассказал, как минный валТебя в укрытье миновал,Как между двух горящих селТы батальон в атаку вел.Я умолчал, — как ты просил, —Что ты два раза ранен был.В углу с клубком сидела мать.И я тебе не стану лгать:Немного сгорбилась она,В ее глазах — туман тоски,И горестная сединаПробилась на ее виски.Я видел — всё в дому твоемПолно дыханием твоим,И я не спрашивал о том,По-прежнему ли ты любим.1942
ТРИНАДЦАТЬ ГВАРДЕЙЦЕВ
Военное время запишетНа мраморе их имена.Полынною горечью дышитВ степях раскаленных война.Нагрелись тяжелые шлемы,Глаза обжигает песком,И пишутся ныне поэмыЕще не пером, а штыком.Не бронза еще и не мрамор,А просто гвардейцы они,О них, о тринадцати храбрых,Весь фронт говорит в эти дни,Как встретили наши тринадцатьУдар батальона врагов,Как их за высотку сражатьсяПовел лейтенант Шевелев.Косматое небо шаталось,И солнце июльское жгло.Ты помнишь, когда-то считалосьТринадцать — плохое число.Но мы суеверью не верим —Тринадцать гвардейцев — заслон,Гвардейское мужество меримУмением, а не числом.И все они живы остались,Хоть каждый огнем опален.Советскою встреченный сталью,Фашистский полег батальон.Другие идут чужеземцы —Пусть знают урок этих дней:Таких, как тринадцать гвардейцев,У нас миллионы парней.Тринадцать фамилий в легендахКогда-нибудь будут звучать.Мы вспомним патронные лентыНа черных от пота плечах,Их лица, седые от пыли...И вспомним, как в гари степнойМы воду соленую пилиС такими из фляги одной.1942 Станица Сиротинская
ПОСЛАНИЕ ПОЭТАМ
Мои друзья и недруги былые,Мне хочется окликнуть вас теперь,В годину испытания России,В годину мук, сражений и потерь.У каждого из нас особый норов,Все у другого кажется не так.Но время ли сейчас для клубных споров,Газетных стычек и журнальных драк?Я позабыл о спорах и разладеИ понял, что у всех одни враги,В тот день, когда на интендантском складеПоэты примеряли сапоги.Паек и литер... Дальняя дорожка.— Мне в Львов! — Мне в Гродно!— А тебе куда? —За Конотопом первая бомбежкаИ опрокинутые поезда.Позвякивает тормоз Вестингауза,Таинственно мерцает синий свет.Со мной в купе Твардовский и Алтаузен.Ты помнишь Джека? Джека больше нет.Он знал провалы, горе, неудачи,Ни знаменит он не был, ни богат.Но встретил смерть, не прячась и не плача,Как коммунист, романтик и солдат.А мы, что чудом оставались живы,Когда бесился разрывной свинец,Пронесшие сквозь огненные взрывыИ чистоту и преданность сердец,Грустней и жестче сделавшись с годами,Не изменили песне боевой.Друзья поэты! Маяковский с нами,Багрицкий в нашей сумке полевой.Они в тяжелый час не замолкали,На тихий край не предъявляли прав:Страницы книжек пули пробивали,С людскою кровью кровь стиха смешав.Мы по ночам стихи в землянках пишем,И каждая высотка — наш Парнас.Как весь народ, горючим дымом дышим,И пусть забыли девушки про нас...Зато, пред тем как раскурить газеты,Стихи читают вслух и про себя.В строю походном движутся поэты,Страдая, ненавидя и любя.1942
В ТРУДНЫЕ ДНИ
Да, друг, нам нечего скрывать,Что этот час нелегок.Кольцо сжимается опять,И бомбы на дорогах.И пыль на нежных листьях лоз,И женщина у хаты.В ее глазах, как капля слез,Немой вопрос: куда ты?А ты стоишь с лицом как медьИ отвечать не в силе.Будь честен, воин, и ответь:Да, здесь нас потеснили!Проклятый ворог фронт прорвалИ рвется вновь к востоку.Ползет тяжелых танков валК прозрачных рек истоку.Тем тяжелей, что не впервойШагают вспять колонны,И слышен гул над головойИ раненого стоны.Еще один на сердце шрамИ седина, наверно, —Но не печаль подруга нам,А мужество и верность.Оружье славное у нас,А вот уменья мало.Но надо выстоять сейчас —Отчизна приказала.Мы выстоим! Любой ценой.Гранат не хватит — сердцеШвырни, товарищ, в танк стальной, —Он должен загореться!Пусть снова зной, и пыль, и пот,И кровь на переправе.Враг не пройдет! Нет, не пройдет!Его мы в землю вдавим.Борись за каждое село,За каждый кустик малый....А если нынче тяжело,Так тяжелей бывало.Июль 1942 г. Богучар
ПОЕДИНОК
У длинной, упершейся в облако пушкиДежурила девушка лет двадцати.Лишь солнце покажется — сразу веснушкиНа круглых щеках начинали цвести.Была она маленькой, тихой и робкой,Такою застенчивой — просто беда.Ее называли товарищи «Кнопкой»И «Чижиком» звали ее иногда.Дежурила девушка, в небо смотрела,Бинокль шестикратный сжимая в руке,И пела, и вдруг замолкала несмело,И слушала: может, гудит вдалеке.А летчик был в школе берлинской обучен,Над Польшей он люки впервые открыл;Над Грецией он появлялся, как туча;Над Францией, словно стервятник, парил.И тихая девушка вздрогнула — вот он!С крестом беспощадным узнала крыло.Был воздух распорот снаряда полетом,И черное облако в небе всплыло.И «юнкере» зловещий, как факел огромный,Вертелся и падал, дымил и горел.Он рухнул, взорвавшись на собственных бомбах,И старый разбойник понять не успел,Что сбит был он девушкой, тихой и робкой,Которая мне и тебе по плечо,Которую «Чижиком» звали и «Кнопкой»,И я уж не помню, как звали еще.1942
СЕНОКОС
Пришла пора цветов и трав,Земля работы нашей просит.Коней у Дона расседлав,Кавалеристы сено косят.Они проходят по лугамВ рубахах, веселы и босы.Короткий отдых дан клинкам,Сегодня разгулялись косы.Роняют раннюю красуРомашка и медовый донник.Качая косы на весу,За конником проходит конник.Весь год промаявши беду,С косой и лемехом в разлуке,Истосковались по трудуКрестьянские большие руки.Стараясь утолить тоску,Печаль о будничном великом,Ложатся, как по гребешку,Фацелия и повилика.А там — за Доном — бой, огонь,Здесь — эхо дальнего разрыва. ...Привязанный в дубраве коньКопытом бьет нетерпеливо.1942
НАШИ
Как тяжело, когда их долго нет,А «юнкерсы» подходят, повторяя:«Везу-везу-везу...» Скорей в кювет:Уже свистит одна, за ней — втораяИ третья... Грохот черный и тупой.Коль пулей не достанешь злые крылья,Весь съежишься от ярости слепой.От ощущенья своего бессилья.Наш батальон к сухой земле прильнул,Песок сбегает струйкой по откосу.И вдруг с востока нарастает гул,Уверенный, родной, ровноголосый.Они идут на гордой высоте,И нежным небом и землей любимы,Стремительные, близкие мечте,Поблескивая стеклами кабины.И с каждым оборотом их винтаВ себе мы слышим силы нарастанье.Теперь под солнцем боя суетаЗавертится чаинками в стакане.Зенитки замолкают вдалеке,И в жизни нет прекраснее момента:Вот «юнкерс» не выходит из пикеИ падает, горя, как кинолента.Мы рукоплещем и кричим: «Готов!»Смеются лица, серые от пыли,Сегодня нас, как соколы птенцов,Они своими крыльями прикрыли.1942 Калач-на-Дону
УРАЛЬЦЫ
Бой гремел за синей лентой Дона.Бились до последнего патрона.Замерли затворы автоматов.Встал на бруствер лейтенант Филатов.Крикнул: «Дальше отступать не можем!»И кинжал свой выхватил из ножен.Нож десантный, с рукоятью пестрой,Закаленный, масленый и острый.И гвардейцы выхватили тожеТемно-синие клинки из ножен.Прожужжали вражеские пули,А в ответ одни клинки сверкнули.Шли бойцы в одном порыве воли,Резали, рубили и кололи.Вечером враги во рву лежали,А гвардейцы чистили кинжалы.Видно, из одной и той же сталиИ кинжалы и людей ковали.1942
ДВОЕ
Про труса и про храбрецаПослушай мой рассказ:В окопе были два бойца,На фронте — в первый раз.И коль по правде рассказать,То есть на свете страх,И вовсе не легко лежатьОт немца в трех шагах.Но думал в этот час один, —Он был угрюм и нем, —Каких больших земель он сын,Кому обязан всем.Он думал: «Вот моя рукаТечет, как русская река.Вот крепкая моя спина,Равниной кажется она.Плечо — винтовочный упор —Похоже на начало гор».Он думал: «Жизнь свою любя,В решительном боюЯ защищаю, как себя,Всю родину свою».Дрожащей жадною рукойСебя ощупывал другой.Он думал: «Это мой животОсколок мины разорвет.Мое, мое, мое плечоЗальется кровью горячо.Моя, моя, моя рукаПочувствует удар, штыка».А немцы лезли по бугру,Пожалуй, целый взвод.Как мечется больной в жару,Метался пулемет.Но тот, кто страх переборол,Молчавший до сих пор,Стал весел, говорлив и золИ бил врага в упор.Другой сухие губы сжал,Поднялся вдруг и побежал.Назад, куда-нибудь назад,Назад, куда глаза глядят...Рванулась мина рядом с ним,Смешались кровь, земля и дым.Но, окружен со всех сторон,Другой не побежал,Последний он дослал патрон,Приклад к плечу прижал.Потом он выбросил подрядПять громыхающих гранат.Разрывов улеглись кусты.Он увидал: поля пусты,Вокруг трава стоит торчком,Враги валяются ничком.Повеял ветерок сыройИ горький чуть на вкус.Так обретает жизнь геройИ погибает трус.1942 На Дону