Чтение онлайн

Таким образом, книга о Павлике Морозове отражала убогость русской деревни в настоящем и обещала ей светлое будущее впереди. Чтобы сделать этот контраст еще выразительнее, пионерская пресса поэтизировала образ Павлика. Так, в «Пионерской правде» от 15 сентября 1932 года он назван «светловолосым». В более прозаическом описании Соломенна цвет волос Павлика остается «русым», каким, видимо, и был в действительности. Но так или иначе, Павлик служил идеальным инструментом и метонимическим обозначением перемен, происходящих на его малой родине и во всем Советском Союзе: в начале 1930-х тайга была одной из основных метафор «темноты» в изображении «перехода от тьмы к свету» {177} .

«Трансформационный нарратив» — не единственный литературный стереотип, с которым к 1933 году ассоциировалась фигура Павлика. Его изображали и революционером-мучеником; и жертвой советского времени — в противовес убитым детям из царской семьи и святым православным отрокам из далекого прошлого; и добычей кулаков, которые сыграли здесь роль злодеев, обычно отводившуюся евреям в антисемитских фантазиях о ритуальных убийствах.

В начале 1930-х годов появляется целый ряд других историй о пионерах, ставших жертвами преступлений. Через три недели после завершения суда по делу об убийстве Павлика «Пионерская правда» сообщила: в другой части Уральской области, в Курганском районе, убит пионер-активист и «ударник учебы» Коля Мяготин. Сын погибшего в 1920 году на Гражданской войне рабочего стал жертвой мести за разоблачение воров и укрывателей зерна в родной деревне {178} . Годом позже, в декабре 1933-го, ленинградская пионерская газета «Ленинские искры» известила о кончине пионера из Луги Коли Яковлева: он умер от трех ножевых ранений, нанесенных ему неизвестными преступниками {179} . В секретном докладе, составленном в начале 1933 года в Центральном комитете комсомола, братья Морозовы входят в число не менее восьми детей, якобы убитых кулаками [146] . В этом документе Павлик фигурирует не как кулацкая Жертва с большой буквы, но как один из многих ему подобных.

Павлик даже не был первым из убитых детей, чья гибель изображалась в прессе как смерть пионера-активиста. Столь почетное место еще в декабре 1930 года было отведено Грише Акопову. В этом случае журналисты «Пионерской правды» тоже обвинили местные власти в затягивании дела и тоже привлекли к нему внимание верхов. И позднейшие истории, например случай с Колей Яковлевым, получали подробное освещение. А некоторые жертвы, в частности Мяготин, на первый взгляд кажутся гораздо более перспективными претендентами на канонизацию, чем Павлик. Почему же слава именно этого героя затмила славу всех остальных?

Пытаясь задним числом ответить на этот вопрос, можно предположить, что более захватывающей историю Павлика сделал донос на отца.

Однако, как мы еще увидим, в более долгосрочной перспективе именно тема доноса стала вызывать известные затруднения. Могли сыграть свою роль и фотоиллюстрации: визуальный материал по делу был представлен в изобилии. Однако фотографические портреты пионера-героя не приобрели того иконического статуса, как изображения детей, ставших жертвами убийств в не столь давние времена (в частности, видеозапись Джеймса Балджера, которого уводят убийцы [147] ). В книгах о Павлике Морозове чаще опубликованы рисунки, а не фотографии.

Более важную роль в становлении культа Павлика сыграл его родной край, своего рода зона фронтира русских поселенцев, находящаяся, по выражению поэта Митрейкина, «между Европой и Азией», и все же отчетливо русская,расположенная в провинции, одновременно удаленной, но и несомненно «нашей». «Дикий восток», где погиб Гриша Акопов, не вполне подходил на роль арены для развития драматического сюжета о звериной угрозе цивилизации — реакция в данном случае вполне могла быть такой: «А чего еще ждать от такого места?» Напротив, местность на границе между Уралом и Сибирью, хотя ее и населяли многочисленные этнические меньшинства [148] , была давно освоена русскими. Кроме того, как нельзя лучше подходила сама фамилия Морозовс ее этимологией. Она не вызывала смутных украинских или белорусских ассоциаций, как, допустим, Коваленко или Потупчик. Это хорошая русская фамилия, отчетливо простонародная (Морозовых много), но в то же время в ней слышатся отголоски мифологии русских как северного народа, крепкого и выносливого. В этом смысле имя Павел Морозов мало чем отличается от английского имени Джон Булл, столь же распространенного, сколь и воплощающего особую, глубоко маскулинную сторону национальной идентичности.

В первые месяцы после убийства жизнь и смерть Павлика постепенно приобретали все большую известность и обрастали все новыми слоями культурных значений. И все же культ героя еще не имел всепроникающего характера. С осени 1932 года и до осени 1933-го об убийстве братьев Морозовых писали центральные газеты и журналы, предназначенные исключительно для детской аудитории. В периодическом бюллетене ТАСС, широко распространявшемся в провинции, освещать дело рекомендовалось именно пионерской прессе {180} . «Правда» и «Известия» на это событие не откликнулись, несмотря на то что как раз в это время «Известия» регулярно публикуют на первых страницах черные списки председателей колхозов и директоров заводов Урала и Западной Сибири, халатно относящихся к своим обязанностям (таким образом подчеркивалось пропагандистское значение этого края). В конце 1932 — начале 1933 года гвоздем программы показательных процессов стал суд над английскими инженерами, обвиненными в промышленном саботаже, а вовсе не торопливый расстрел нескольких членов семьи Морозовых где-то в тайге. С точки зрения взрослой аудитории, это дело не заслуживало упоминания даже на последней странице «Правды» и «Известий». Специально освещавшая проблемы села «Крестьянская газета» также не уделяет ему места, а «Комсомольская правда», старшая сестра «Пионерской правды», помещает только скупые и редкие отчеты [149] . Даже в детской периодике убийство Морозовых поначалу не считалось событием, заслуживающим первой полосы. За исключением дней, когда шел сам суд, информация об этой истории появлялась на третьей и четвертой страницах, т.е. там, где публиковались второстепенные репортажи и, в годы коллективизации, сообщения о «зверских кулацких вылазках» в провинции.

Положение дел изменилось в конце 1933 года, когда Павлик Морозов стал — и остается вплоть до сегодняшнего дня — самым знаменитым пионером всех времен и народов. В стране, где печать подвергалась цензуре, а общественное мнение строго контролировалось, такое не могло случиться само по себе. Это произошло по указанию сверху, и в качестве патрона Павлика выступил один из самых влиятельных людей в Советском Союзе— Максим Горький.

Определяющий момент в возвышении Павлика до статуса всесоюзного героя наступил в сентябре 1933 года, когда Павел Соломеин послал свою книгу о нем писателю Максиму Горькому. Горький, которому в то время было чуть за шестьдесят, еще до революции воспевал (прежде всего в своей знаменитой автобиографической трилогии) путь писателя от жестоких и отсталых устоев мелкобуржуазной семьи его отчима к радости и свету просвещения и политической грамотности. Возможно, Соломеин искренне полагал, что Горькому будет интересно прочесть историю мальчика, чья жизнь напоминала его собственную. Вероятно также, что Соломенным двигало благонравное стремление к самосовершенствованию: с 1890-х годов Горький получал много писем от своих поклонников, писателей-рабочих, стремящихся повторить его восхождение от мальчика на побегушках до литературного мастера. Как и другие русские писатели, Горький считал, что отвечать на такие письма и давать советы — часть его профессионального долга.

Не исключено, кроме того, что основные мотивы Соломенна не были столь уж идеалистическими. Горький, проживший большую часть 1920-х годов за границей, в Сорренто, в конце десятилетия начал откликаться на настойчивые и теплые приглашения вернуться на родину, которые поступали со стороны советских правящих кругов, вплоть до самого Сталина. С 1928 года, в период «культурной революции», Горький регулярно посещал Советский Союз и ко времени своего окончательного возвращения на родину в 1931 году приобрел недосягаемый авторитет в советском литературном истеблишменте. Никакой другой писатель не был так приближен к Сталину и Политбюро, никто не имел такого влияния на формирование культурной политики и, в первую очередь, на создание доктрины соцреализма в 1932 году. Тогда Горький даже обдумывал план официальной биографии Сталина.

К тому же в эти годы имя Горького ассоциировалось прежде всего с вопросом воспитания детей. В письмах к Сталину, написанных в период между концом 1931-м и поздним летом 1934 года, он несколько раз обращался к «детской» теме. Например, в ноябре 1931-го подчеркнул, насколько важна пропаганда заботы советского государства о подрастающем поколении для взаимоотношений с Западом. В следующем месяце высказал свои соображения о необходимости создания «книги по вопросу охраны матери и ребенка»: такая книга — одна их тех, «которых у нас еще нет, но которые должны быть написаны». В письме 2 августа 1934 года Горький обещает опубликовать в прессе краткий материал на тему советской молодежи (и 8 августа в «Правде» выходит в свет статья под названием «Советские дети»). Он также привлекает общественное внимание к теме защиты детей от «мещанской заразы» {181} . О своей озабоченности этой темой писатель говорил и в частных беседах, и публично. В 1929 году Горького приглашают на Первый (и, как оказалось, единственный до конца сталинской эпохи) всесоюзный пионерский слет. С конца 1920-х и до начала 1930-х годов он регулярно фотографируется с группами детей (позже эта практика широко распространилась среди советских политических деятелей).

Учитывая авторитет Горького и его закрепившийся интерес к «детской» теме, именно к нему часто приходили за советом руководители детских художественных проектов [150] . Он был со всех точек зрения идеальным покровителем для провинциальных журналистов, пишущих для детской аудитории и мечтающих прорваться в элитарный столичный мир словесности.

Поступок Соломенна, однако, имел катастрофические последствия для его карьеры. Получив и просмотрев его сочинение «В кулацком гнезде», Горький послал автору чрезвычайно резкое письмо, которое писатель-новичок меньше всего рассчитывал получить. «Героический поступок пионера Павла Морозова, будучи рассказан более умело и с тою силой, которая обнаружена Морозовым, — получил бы очень широкое социально-воспитательное значение в глазах пионеров», — говорилось в письме. Но Соломеин, по мнению Горького, этой силой не обладал: «Ваша книга написана так, что не позволит ни детям, ни взрослым понять глубочайшее значение и социальную новизну факта, рассказанного Вами. Читатель, прочитав ее, скажет: ну, это выдумано, и — плохо выдумано!