Чтение онлайн

Жарко было! Не в смысле наружной температуры, а в смысле политического накала. Страсти разгорались до того, что казалось, вот-вот все взлетит в воздух, как паровой котел, не выдержавший страшного давления. Исключительно вызывающе вели себя представители казачьей верхушки. Они все время выдвигали ультимативные требования, угрожали. Кто-то из них даже бросил такую фразу: «Что не решит съезд, решит оружие».

Самые горячие, надо сказать, хватались за оружие даже в самом зале. Вот и с Костей так случилось: чуть-чуть свой именной маузер не пустил в ход. Это когда он с Фальчиковым схватился.

— Фальчиков? Кто такой?

— Есаул. Возглавлял казачью делегацию.

— А Пау Ти-сан какое к нему отношение имел?

— Никакого. Все произошло из-за того, что Фальчиков позволил себе грубый выпад против китайцев… Вернее, он поддержал какого-то сунженца, вахмистра, который выступил и заявил, что Советская власть держится на китайских штыках.

Председательствующий резко оборвал вахмистра, а Костя тоже не стерпел и спокойно, но внятно бросил с места в зал реплику. Он сказал что-то о казаках с типичной психологией царских опричников.

Тогда взвился Фальчиков. «Желтая собака! — крикнул он Пау Ти-сану. — Казаков смеешь оскорблять!..»

Делегацию Красной Армии отделял от казаков проход. И то, что произошло дальше, заняло буквально мгновение. Я никогда не видел Пау Ти-сана таким. Глаза его загорелись темным огнем. Он побледнел, вскочил и трясущимися от ярости руками стал отстегивать кобуру маузера. Видно было, что человек себя не помнит.

Я обхватил друга: «Что ты, что ты, Костя, не дури». — «Пусти, — вырывался он, — говорю тебе — пусти!»— И все пытался выхватить маузер.

А с Костей, надо сказать, еще два китайских делегата были. Не помню их фамилии. Они не очень хорошо говорили по-русски, но, что произошло, поняли. И тоже вместе с Пау Ти-саном вскочили, тоже побелели от оскорбления, тоже схватились за оружие. И у казаков, смотрю, в руках пистолеты поблескивают. В зале шум, вахмистра гонят с трибуны, из рядов крики: «Долой!» Председательствующий пытается навести порядок, но его звонка не слышно. «Ну, — думаю, — сейчас начнется стрельба, только этого не хватает».

Дело, однако, до стрельбы не дошло. Обстановку разрядил… мулла. Да, среди делегатов съезда было несколько мусульманских служителей культа. Большинство их не скрывали ненависти к Советам. Но тот мулла, о котором я говорю, член чеченской делегации, придерживался других взглядов. Это можно было понять из его речи, произнесенной как раз незадолго перед тем, как произошел конфликт между Пау Ти-саном и Фальчиковым. В своем выступлении чеченский мулла — человек средних лет, в чалме — призывал к единению трудящихся, к поддержке горскими народами Советской власти.

И вот под сводами зала, перекрывая шум, вдруг разносится: «Ля Илляха иль Алла!» — Нет бога, кроме бога. Во всем мусульманском мире муэдзины обращаются так к верующим, призывая к намазу.

Надо сказать, что большинство делегатов горских народов свято соблюдали часы молитвы и из уважения к их обычаю съезд на это время устраивал перерыв.

Услышав муллу, присутствовавшие в зале мусульмане встали со своих мест. Между нашей армейской делегацией и делегацией казаков, разделенными проходом, невольно образовалась на несколько минут живая стена. А нам, товарищам китайских делегатов, большего и не нужно было. Мы их успокоили, напомнили, что, поддавшись на провокацию Фальчикова, они сыграют только на руку врагам. Костя первый пришел в себя, перевел дух, отнял руку от маузера, бросил яростный взгляд в сторону Фальчикова и что-то сказал по-китайски своим бойцам. Те покорно сели на место.

Инцидент был исчерпан. Я взглянул на часы и понял, что чеченский мулла призвал верующих к намазу раньше обычного.

Мы спросили, когда произошел инцидент.

— За день или за два до мятежа, — ответил Кобаидзе.

— А когда бои начались, где был Пау Ти-сан?

Полковник задумался.

— Не знаю. Наверно, дома… Во всяком случае, с первыми выстрелами он так же, как и я, побежал к своим бойцам и так же, как я, попал к белым в плен.

— В плен?!

— Ну да. Благодаря Косте, собственно говоря, мы и беседуем сейчас с вами. Если бы не он — лежать бы мне в могиле во дворе Харламовской церкви… Вместе бежали…

История, услышанная нами, такова.

Вечером 5 августа Павел Кобаидзе, молодой комиссар 1-го Красногвардейского полка, усталый, полный впечатлений, перебирая в памяти все услышанное за день в зале заседания, вернулся со съезда домой и рано лег спать. Проснулся он под утро от звуков винтовочной и пулеметной стрельбы и буханья орудий.

Быстро одевшись, комиссар выскочил на улицу и побежал по направлению к Апшеронским казармам, в свой полк.

Стрельба доносилась со всех сторон. Разобраться в том, что происходит в городе, кто в кого стреляет, где свои, где враги, не представлялось никакой возможности. Но если говорить о том районе, где находился Кобаидзе, то он казался спокойным. Здесь никто не стрелял, никто даже не показывался. Улица будто вымерла.

Это спокойствие было только кажущимся. «Пятая колонна» не дремала. Из-под спущенных оконных занавесок, сквозь «глазки» в дверях и воротах за комиссаром следили десятки вражеских глаз. Следили и ждали подходящего момента. Когда он, замедлив шаг, проходил мимо какого-то сонного, с наглухо закрытыми ставнями домика, двери распахнулись, Кобаидзе почувствовал удар по голове, несколько дюжих казаков навалились на него, стали крутить назад руки.

Еще мгновение — и руки оказались связанными. Казаки, сидевшие в засаде, разделились: двое вернулись в тихий домик, а двое, ругаясь и колотя оглушенного Кобаидзе рукоятками наганов по спине, повели его в сторону шумевшего неподалеку Терека.

Вот и знакомый узкий перекинутый через реку дощатый. пешеходный мост — кладка, как зовут его владикавказцы. За ним — заречная сторона, широкая зеленая Михайловская улица, виднеющаяся вдали Харламовская церковь.

Туда, к этой церкви, и направились казаки, подталкивая пленного.

Когда комиссара ввели в церковный двор, подъесаул, распоряжавшийся там, спросил казаков:

— Что, хлопцы, еще одного большевичка привели? Кто такой, не знаете?

— Кто его знает, — равнодушно ответил казак, всю дорогу особенно рьяно колотивший Кобаидзе по спине. — Видать, из начальников… Кольт держал… Кольт у них только начальникам положен… — Казак вынул из кармана и показал блеснувший вороненой сталью пистолет, который еще полчаса тому назад находился в руках комиссара.

— Так, так, разберемся, какой начальник… — многообещающе произнес подъесаул. — Тут вот перед вами «главного китайца» привели, то действительно птица… Его здесь весь город знает.

Кобаидзе обернулся. В нескольких шагах от него, прислонившись спиной к стволу дерева, молча стоял Пау Ти-сан. Павлу Иосифовичу хотелось крикнуть: «Костя!», броситься к другу, но, увидев его предостерегающее движение, сдержался. Комиссар понимал: Пау Ти-сан заботится не о себе. Его все равно опознали, да и не могли не опознать: слишком уж приметен. А Кобаидзе пока не знают. И лучше ему не выдавать себя, не показывать, что они близки.