Чтение онлайн

— Пожалуй, не Волошину надо было нам посылать, — еще раз пробежав глазами вдоль черты горизонта, сказал Тиунов.

— А кого? — Батурин улыбнулся, вспомнив, как садилась на лошадь Волошина и как наперебой помогавшие ей советами бойцы шутили, что у нее переваживает одно место. — Крутицкого?

Тиунов испугался:

— Что ты?

— Кого же? — с хитростью спросил капитан. Он знал, к чему клонит Хачим, и теперь лишь хотел от самого услышать об этом.

— Я бы мог поехать, капитан, — мягко ступая по траве, кашлянул Тиунов. В лице его и в искоса глянувших на Батурина черных глазах появилось вопросительное выражение.

Батурин погасил улыбку.

— Тебя бы я не отпустил, Хачим.

— Почему? — смущенно спросил Тиунов.

— Не отпустил бы, — сердито повторил капитан, пожав плечами. — За роту отвечаем мы оба. Один калмык сказал: ум — два, а хорошо лучше.

Пекло солнце. Поднимавшийся с влагой запах луга охватывал удушьем. Вытягивая шею, Тиунов всматривался в зеленые волны.

— А тут еще нет Рубцова и Середы, — заговорил он с озлоблением, не шедшим к его лицу. — И чувствую, что они где-нибудь поблизости болтаются, а как увижу…

— Что? — капитан Батурин с удивлением поднял глаза.

Тиунов оглянулся на подходившего к ним Крутицкого.

— Ну как? — недовольным голосом спросил его Батурин.

— Все то же, — с небрежной улыбкой, говорившей, что все это надо было предвидеть, ответил Крутицкий.

— Как увижу эту улыбку, — провожая глазами спину отходившего от них старшины, продолжал Тиунов, — так бы своими руками расстрелял Середу и Рубцова за то, что они так долго догоняют роту.

— Да, пора бы им уже догнать, — прислушиваясь к шуршанью травы под ногами, сказал капитан. — Но тут, пожалуй, не в одном Крутицком дело.

— А в ком же?

— Не столько в Крутицком, — хмурясь, договорил Батурин, — сколько в том, как на это посмотрит рота. От самой границы у нас не было отставших. Я, признаться, и за этих двух не боюсь, а вот как бы их не прихватили при переправе. — Понизив голос, он оглянулся на солдат, которые, разговаривая, шли сзади них возле брички.

Один был маленький, весь заросший бородой и усами, а другой рослый, с почти наполовину торчащими из гимнастерки толстыми руками.

— Если он женатый, — свернув на ходу папиросу и слюнявя бумажку, пояснял пожилой молодому, — то еще неизвестно…

— Нет, Рубцов неженатый, — сказал молодой, глядя на его папиросу завистливыми глазами.

— Значит, скоро ожидать надо, — сказал первый, затягиваясь и окутываясь дымом. — Андрей не должен потеряться. Но Середа — тот горячий.

Запряженные в бричку лошади обмахивались от слепней хвостами. Колеса почти неслышно катились по мягкой земле.

— Степан… — голодными глазами поглядывая на папиросу, сказал молодой солдат, — дай разок.

— Смотри, один раз.

Молодой схватил у него папиросу и, затягиваясь, закашлялся.

— Хватит. Ишь, отдымил! — попенял Степан, отбирая папиросу.

Проездив весь день по Задонью и не найдя штаба, Саша Волошина повернула мокрую лошадь и, припоминая приметы дороги, возвращалась обратно.

В разбросанных по низменному левобережью хуторах, на усадьбах ферм и в садах стояли остатки воинских обозов, повозки госпиталей, одинокие полуторатонки.

И почти каждый раз, въезжая в хутор или на усадьбу фермы, она заставала суету: бойцы обоза сносили в машину ящики и тюки, раненые пристраивались на повозках, в полевую кухню впрягали лошадей.

Но как бы ни были заняты сборами люди, всюду, куда приезжала Саша, завидев ее, они находили время, чтобы посмеяться над нею и над ее грязновато-пегой лошадью с метелкой хвоста, вылезшего по самую репку.

— Где ты себе такую добыла?

— Держись, понесет!

— Будешь падать — за хвост хватайся!

— У нее и хвоста нету!

Вначале Саша старалась проехать мимо, а потом стала отвечать:

— Может, и ее припрягете? Что-то медленно драпаете.

— Ого, у нее зубы!

И от нее скорее отставали.

К концу дня она едва держалась в седле. С непривычки ездить верхом у нее все болело. Все чаще попадались опустевшие хутора и станицы. Проходившие через них кучками солдаты на вопросы ее, не останавливаясь, отвечали:

— Какие там штабы, когда танки с тыла заходят. Приставай к нам. И тебя приютим, и твою красавицу не обидим.

Проезжая через станицу Романовскую, Саша слезла с лошади у домика, заплетенного диким виноградом. Черная собака с лаем выкатилась из-под навеса сарая. Из двери выглянула простоволосая женщина.

— Напиться, — размыкая потрескавшиеся губы, попросила Саша.

Жалостливо оглядев ее, женщина открыла калитку.

— Ты зайди в дом, на тебе лица нет.

В доме были прикрыты ставни, держался прохладный сумрак.

Поставив перед Сашей на стол кувшин с молоком и кружку, женщина вздохнула:

— Совсем молоденькая. Что же ты, милосердная сестра или тоже солдат?

— Солдат, — припадая к кружке, кивнула Саша.

Молоко отдавало погребом. Виновато взглянув на хозяйку, Саша потянулась рукой к кувшину.

— Пей, — торопливо сказала женщина. — Молока у меня много. Мой тоже на фронте. Может, где встречала? Тюхов…

— Нет, — поставив кружку на стол, сказала Саша.

— Столько народу, разве встретишь, — согласилась женщина. — И старший сын, Валентин, ушел в истребительный отряд. Один младший со мной. — Открывая дверь на улицу, женщина покричала: — Вла-дик! Вла-дик!

Висевший в углу сборчатый полог прикрывал кровать. Саша покосилась на белевшую из-за полога горку подушек.

Женщина перехватила ее взгляд.

— Передремни чудок. Я сейчас разберу.

— Нет, надо мне ехать.

Прислонив голову к стене, Саша посидела на лавке не двигаясь.

— Владька! Владька! — выглядывая за дверь, опять покричала женщина. — Вот же неслух, в такое время и не загонишь с улицы. Бегает с дружками за хутор до самого кургана. К штабу.

— К штабу? — переспросила Саша.

— Ну да. На машины им интересно поглядеть, на генералов.

— Где этот курган? — все еще не веря в возможность так легко найти то, что она бесполезно проискала весь день, спросила Саша.