Чтение онлайн

Через сутки ожидания их состав наконец-то тронулся. Прочие поезда остались стоять. Если бы и они простояли дольше, то Антикайнену стоило бы поволноваться. По Перми пошли нехорошие слухи о том, как три человека зарезали и застрелили друг друга, а несколько человек вовсе пропало без вести. В том числе рабочие и секретарь ячейки из вагонного депо. Тойво приходилось маскироваться изо всех сил, чтобы какой-нибудь случайный железнодорожник его не признал. Но обошлось на этот раз.

Паровоз сказал "ту-ту", русские вагоны отозвались забористым матом, международная теплушка промычала что-то на разных языках. Настроение у всех было приподнятое, особенно у начальника вокзала, который чуть умом не тронулся, обеспечивая отъезд именно этого состава. Что случится в пути, его уже не касалось, да его вообще уже ничего не касалось: первый стакан "смирновской" лег в желудок и взорвал реальность.

Эшелон пришел в Петроград через восемь дней. На узловых станциях от него старались избавиться в первую очередь, в пути бандитствующие крестьяне не пытались тормознуть с целью грабежа, захваченные белыми территории объезжались сторонними маршрутами, так что вся поездка прошла тихо, мирно, и обошлось без жертв.

Вступление в Красную армию для Тойво было, конечно, крайне нежелательно. Он не участвовал в войне в родной Финляндии, незачем было заниматься этим и в недружественной России. Но обстоятельства сложились так, что в тот момент это был самый правильный выход. Убийство безымянных русских охранников даже в такое лихолетье представляло последующий выбор из двух блюд: в бандиты к дезертирам и крестьянам, либо в бега. Можно, конечно, было остаться в Перми и ждать милости от властей, когда они, без всякого сомнения, определят причастность его к этим странным смертям. Но государственная милость, а большевики уже сделались именно государством, всегда выражалась в казни без суда и следствия, либо в казни с судом и следствием.

Если чуть раньше Антикайнена одолевали сомнения в своем поступке, то теперь они становились все призрачней и призрачней. Проехав пол страны, он утвердился во мнении: одиночке добраться до Питера невозможно. Или красные прибьют, или белые прихлопнут, или бандиты растерзают. Или сиди на заднице ровно и жди, когда война пройдет.

Впрочем, сидеть ровно не получится: сразу перед глазами возникала картина двух мертвецов, стоящих на коленях и поддерживающих друг друга винтовкой Мосина. У того, в котором сидел штык, крови не было совсем. У того, кто этот штык держал, рубашка на груди так пропиталась ею, что отвисала, как живот у рахита. Как же их хоронить-то будут, коли они окоченели в таких позициях.

Лучше об этом не думать, тем более что совесть как-то молчит и не мучит: что сделано - то сделано.

Только в Финляндию выбраться сделалось сложнее. Не потому, что труднее перейти через границу - нелегально, естественно - а потому что не возвращаться же к любимой женщине с пустыми руками! Числиться дезертиром и мотаться по Советской Карелии, в Кимасозеро, а потом уже выбираться из него - только на удачу уповать не следует, потому как она, как известно, переменчива.

В Петрограде новобранцев сразу же отправили на сборный пункт в Гатчину. Тех, кто впервые взял винтовку в руки, вмиг определили на фронт, чтобы там, так сказать, набираться боевого опыта. Прочих же, выделенных пытливыми глазами боевых офицеров, сгруппировали по языковым признакам и назначили им краткосрочные курсы повышения квалификации. Пушечное мясо уехало, те же, кто был костьми, заново начал этим мясом обрастать. Закон военного времени.

Финнов в Питере без дела болталось не в пример больше, чем эстонцев, поэтому из финнов формировались батальоны. Руководство отделениями, взводами и ротами было предоставлено самим чухонцам, отдавая предпочтение былому опыту гражданской войны и обучению в шюцкоре.

Эстонцев было мало, и все они стремились пристроиться к обозу, чтобы колоть дрова, за лошадями ходить, тяжести носить. Латыши все скопом по ЧК разбежались, литовцы с поляками сделались кавалеристами и тоже ушли в неизвестном направлении - вероятно, к конюшням. Мадьяров, румынов и прочих малых представителей больших народов присовокупили к русским и дали им всем по флагу в руки.

Все, можно было заниматься формированием Красной гвардии, упустив из названия два слова - "рабоче-крестьянской".

Тойво оказался среди избранных, что было совсем неудивительно. Едва только к ним в роту пришел инструктор, как он сразу же сложил свои полномочия, и новым инструктором сделался сам Антикайнен. Может, это могло показаться кому-то странным, но не Акку Пааси, который затащил Тойво в каптерку и долго тряс ему руку в приветствии. Он-то и был этот инструктор.

– А нам Бокий сказал, что ты в овощ превратился, перенапрягся там что-то, или как-то так заболел, - сказал он.

– Я тут в овощ быстрее превращусь, - криво усмехнулся Антикайнен.
– С деньгами-то моими разобрались?

– Да все нормально, никто не в накладе, - махнул рукой Акку.
– Ладно, некогда мне с тобой в разговоры играть: раз ты теперь инструктор - учи их сам по своему усмотрению. А мне в Питере еще вещами кое-какими заниматься надо. Бывай!

Он скорехонько убежал, а Тойво остался, все больше и больше погружаясь в тоску.

When there's nothing here to save the day,

Then we have to say:

There's a reason for it.

When there's nothing left for us to do,

You're left without a clue.

There's a reason for it.

Don't know how it got away from me,

Don't know how I let things go, you see,

Don't know why it took a sudden turn,

Didn't seem to be a big concern.

There's a reason for it (A-Ha - There's a reason for it).

Когда ничего нет, чтобы спасти настоящее,

Тогда мы должны сказать,

Что на это есть своя причина.

Когда нам ничего не остается делать,

И ты остаешься без путеводной нити.

На это есть своя причина.

Не пойму, как это ускользало от меня

Не пойму, как всё валилось из рук, понимаешь.

Не пойму, почему так все внезапно повернулось.

Не кажется это большой заботой.

На это есть своя причина (Перевод).

Однако попала собака в колесо - пищи, но беги.

К своему удивлению подготовка курсантов оказалась чрезвычайно занимательным действием. Обучая их азам шюцкоровского способа ведения боевых действий, он начал обучаться и сам. Доктрина Красной гвардии была сугубо наступательной: война на территории противника, беспощадное его уничтожение, установление своего порядка. Это называлось "Мировой революцией".

С теорией было трудно: учебники и мемуары видных царских военачальников, конечно, были, но исключительно на русском языке. Даже записки с японской войны Маннергейма - и то не по-фински. Оно и понятно: для этого земляка родными было два языка - русский и шведский.

Тойво изучал Брусилова, его стратегию и тактику, зачитывался "Анабасисом" Ксенофонта, его видением перспектив, и удивлялся - все очень просто, все основано на здравом смысле. Правда, русский язык давался плохо, может, поэтому и знания хорошо откладывались в голове, что получать их приходилось с трудом, переводя каждое предложение и тщательно постигая его смысл.

Кто-то из товарищей командиров рассказал ему про самого молодого стратега первой мировой войны, семинариста из Кинешмы, Александра Василевского, ставшего в 1916 году в возрасте 21 год штабс-капитаном. Но Василевский где-то потерялся в пучине Революции, привлечь его к курсам командиров не представлялось возможным. Царские офицеры со стороны красных, воюющие против других царских офицеров со стороны белых, к преподавательской деятельности относились скептически: они не видели перспектив после себя, следовательно, и не старались воспитать смену.