Чтение онлайн

Пожалуй, советская пропаганда была настолько непродуманной прежде всего потому, что КГБ настойчиво вмешивался во все стадии творческого процесса. Это четко отражено в словах офицера КГБ Шмелева, произнесенных им на собрании в декабре 1963 года: «Мы [то есть КГБ] хотели присутствовать при появлении ребенка [фильма] на свет, чтобы он родился более прекрасным, более интересным» [597] . Но КГБ оказался плохой повитухой, а тень, отброшенная им на советскую культуру, — очень длинной.

Самым ярким символом последних дней Советского Союза стало «повешение» памятника Дзержинскому во время августовского путча 1991 года. Один российский журналист сравнил его с разрушением нью-йоркского Всемирного торгового центра. Этот момент стал переломным, после него мир изменился: «Кадры железного Феликса со стальной петлей на шее будут теперь крутить на российских телеканалах вечно— это наш, новый символ, какдля Америки— врезающийся в небоскреб самолет».

Низвержение статуи Дзержинского ознаменовало собой крах символической вселенной, описанной в части I этой книги; чекистов изгнали с российского символического ландшафта. Однако всего через десять лет, в марте 2000 года, президентом Российской Федерации был избран человек, определенно гордившийся своим «чекистским» прошлым [599] , и чекистские ценности были с триумфом возвращены. Эту часть книги мы посвятим возрождению чекистского культа государственной безопасности в России.

С середины 1990-х годов в российской общественной жизни началось восхваление органов госбезопасности. Как отметил один журналист, Россия переживает свой второй роман с собственной госбезопасностью [600] . В сфере культуры и общественных отношений этот роман поддерживается масштабной кампанией, которая сопоставима с литературным ренессансом КГБ, инициированным Андроповым в конце 1960-х и 1970-х годах. Вот уже более десяти лет вокруг фигуры чекиста создается новая мифология. Активно разрабатываются новые версии истории органов государственной безопасности России, формируются мифологические образы современных чекистов и их миссии.

Очевидно, назрела необходимость всестороннего анализа возрождающегося культа органов госбезопасности в контексте современной России.

Западные комментаторы нередко относятся к России двойственно. Однако поиски объективности означают, что мы должны критически относиться к чекистской идеологии. Мы не можем позволить себе игнорировать элементы, определяющие облик российских органов госбезопасности и их корпоративную этику. Российские органы госбезопасности несопоставимы с их западными аналогами, и их нельзя рассматривать в отрыве от культа, который их окружает.

Самый серьезный вызов чекистскому культу был сделан в августе 1991 года. КГБ скомпрометировал себя публично — председатель комитета Владимир Крючков был арестован. На его место пришел Вадим Бакатин, под руководством которого начали проводить полномасштабные реформы. В своих воспоминаниях Бакатин объясняет, что сосредоточился преимущественно на идеологии чекизма, «паразитирующей на "криминально-патриотической" романтике» [601] . Бакатина резко критиковали за то, что он отважился прикоснуться к святая святых и запятнать образ чекиста [602] . Крючков так описывает свое негодование: «Сотрудники органов госбезопасности всегда называли себя чекистами, связывая это с именем Дзержинского, в личном плане кристально честного, бескорыстного, идейно убежденного человека. По мнению же Бакатина, "традиции чекистов надо искоренять, чекизм как идеология должен исчезнуть",<… > А что, разве все традиции чекистов были плохими? Разве заветы, оставленные нам Дзержинским, были негодными?»

В конечном итоге начинания Бакатина не увенчались успехом. С середины 1990-х годов различные элементы советского чекизма начали возвращаться и адаптироваться к новым условиям. Так и не исчезнувшие из российской общественной жизни чекисты и их «славные традиции» удивительным образом возродились под ярлыками восстановления национальной гордости и воссоздания исторической памяти.

Был создан целый ряд новых разнообразных чекистских традиций, и эти традиции позволяют нам взглянуть на меняющийся идеологический климат России и неясности ее демократического развития с новой точки зрения. Новый культ госбезопасности высвечивает новые ценности, поддерживаемые государством, и характеризует новую государственную идеологию страны.

Процесс изобретения новых чекистских традиций начался в 1995-м, в год создания ФСБ [604] . Предшествующие годы для российских органов госбезопасности стали эпохой хаоса и унижений. Они прошли под знаком бесконечных переименований и реорганизаций [605] , массовых отставок, кульминацию которых предрешил неудавшийся путч в августе 1991 года [606] . Репутация органов в обществе оставалась неизменно низкой. Но с созданием ФСБ в 1995 году началась стабилизация. С этого момента (то есть еще при Ельцине, а не после прихода Путина к власти, как часто говорится) наблюдается устойчивое восстановление и укрепление положения органов безопасности в российском обществе.

Создав в 1995 году ФСБ, Ельцин также определил его новый символ: щит и меч, традиционный символ советской службы госбезопасности, теперь сочетался с царским двуглавым орлом. Глава ФСБ по связям с общественностью Александр Зданович [607] высказался по этому поводу так: «Ныне на символическом уровне в ведомственном знаке осуществлен синтез дооктябрьской России и символ спецслужбы советской эпохи», синтез, который он называет «принципиальным моментом» в плане осмысления ФСБ своего прошлого [609] . В 1999 году глава ФСБ Николай Патрушев отметил, что решение создать «единое целое» из двух этих символов отражало тот факт, что «корни отечественных спецслужб уходят в глубь веков, во времена зарождения и становления централизованного российского государства».

Эта существенно расширенная временная шкала чекистской истории, ее истоки, отодвинутые «в глубь веков», — одна из характерных черт нового постсоветского подхода, который отличает ФСБ от ее предшественников. Тогда как историки советской эпохи зарей истории ВЧК считали 1917 год, резко отделяя ее от дооктябрьских служб безопасности, в постсоветскую эпоху начало истории госбезопасности стали переносить как можно глубже в прошлое [611] . В последние годы появился целый ряд заметных публикаций, в которых рассматриваются истоки этой новой генеалогии российской службы безопасности и разведки. В официальной истории, изданной в 1995 году главой разведслужбы Евгением Примаковым, например, история российской разведки прослеживалась с эпохи скифов («наших далеких предков») [612] . В 1997 году Ельцин отправным пунктом истории органов безопасности назвал эпоху царя Алексея [613] . В 2007 году Патрушев, говоря об истории ФСБ, сослался на Софью Палеолог, жену Ивана III и племянницу последнего императора Византии [614] . В новой истории органов, опубликованной на официальном сайте Ярославского УФСБ, говорится, что датировать начало истории российских органов безопасности невозможно, поскольку «их исторические корни уходят во времена формирования русского государства».

Заметно также стремление произвести «ребрендинг» самого района Лубянки. В январе 1999 года Зданович признал символическое значение здания Лубянки, назвав его «зрительным образом отечественных спецслужб». После августа 1991 года это место, как и в хрущевскую эпоху, стало символически очищаться — негативные ассоциации стирались, новые устанавливались. Теперь Лубянка перестала быть синонимом советского государственного террора и превратилась в первозданную колыбель российской государственности. В глянцевом подарочном издании «Лубянка-2», выпущенном ФСБ в Москве в августе 1999 года [617] , подчеркивается «древность» места, на котором располагается Лубянская площадь [618] . В книге район Лубянки связывается с рядом важнейших переломных моментов российской истории. Утверждается, например, что именно в этом районе проходили многие известные противостояния с иностранными захватчиками, включая такие значимые и эмоционально заряженные события российской истории, как изгнание поляков Мининым и Пожарским и победа над Наполеоном в 1812 году [619] . Цель этих параллелей — сакрализация местоположения ФСБ, наделение его аурой вечности, неизбежности.