Трафальгар. Люди, сражение, шторм
Шрифт:
Уильям Бернетт сделал все, что мог. Во время шторма Спратт "испытывал сильную боль от резких рывков нашего корабля, когда бурные волны бились о корпус". Он мог слышать, а также чувствовать, как скрежещут концы костей в месте слома.
К тому времени, когда Спратт добрался до Гибралтара, он бредил, у него была высокая температура. Он двигал ногами, и кости постоянно сдвигались относительно друг друга, поэтому хирург Гибралтарского госпиталя мсье Бувье поместил его ногу в коробку. Спратт почувствовал зуд и подумал, что, должно быть, становится лучше. Когда открыли коробку и сняли повязку, Спратт увидел, что "сотни крупных красноголовых личинок длиной почти в дюйм впились в икру моей драгоценной конечности, видны были только их хвостики". Личинки, по его мнению, появились от шпанских мух, которые наводнили переполненный ранеными госпиталь. Вечно жизнерадостный Спратт позже писал, что он "все еще мог видеть выражение лица мсье Бувье, в то время как его уши были втянуты до плеч". Хирург убил личинок с помощью примочек, и в конце концов нога Спратта зажила. В результате она оказалась почти на три дюйма короче другой, но он счел, что это лучше, чем протез.
«Левиафану» не разрешалось следовать в Гибралтар до 10 ноября. Бейнтан встретил «Виктори» и «Белайл», которые возвращались в Англию, 6 ноября и передал им французских пленных и нескольких англичан, освобожденных из тюрьмы Кадиса, но его корабль оставался переполненным сотнями испанцев. Стала распространяться лихорадка. Томас Мейн, баковый старшина, оправился от ампутации и "разгуливал по кораблю в добром здравии и расположении духа". 5 ноября у него поднялась температура. "Предполагалось, — сообщал в своем рапорте хирург Шовеллер, — что его товарищи по столу дали ему слишком много выпить". Ему стало хуже, он был доставлен в Гибралтарский госпиталь вместе с другими ранеными с лихорадкой, и спустя пять дней умер.
К тому времени, когда они достигли Гибралтара, перегруженный работой хирург сообщил: "Многие из нашего экипажа страдали от болей в кишечнике, а у других малейшая травма или царапина превращалась в зловонную увеличивавшуюся язву". Распространение болезни усугублялось отчаянной перенаселенностью. На борту «Левиафана» находились 463 пленных и многочисленные британские моряки с других кораблей, а также его собственный экипаж из 618 человек. Девяносто испанских пленных "были ранены, у некоторых из них на различные конечности были наложены жгуты с момента начала операции. Прошло четыре или пять дней, следовательно, большинство конечностей находились в состоянии омертвения или приближались к нему". Шовеллер делал все возможное, чтобы помочь им: "В четырех из этих случаев я ампутировал две руки и два бедра — двое первых справились хорошо и были отправлены на берег в Альхесирасе, последний умер на третий день операции, культи омертвели".
По мнению Шовеллера, экипаж был спасен от более серьезных потерь, связанных с болезнями, благодаря "сухой системе уборки, разжиганию печей между палубами в сырую погоду, вентиляции и проветриванию постельных принадлежностей так часто, как позволяла погода".
Англичанин, чье описание условий в гавани Кадиса было напечатано в «Военно-морской хронике», после шторма направился к замку Сан-Себастьян, затем на юг вдоль пляжа:
Насколько хватало глаз, песчаный берег перешейка, граничащий с Атлантикой, был покрыт тут и там мачтами, реями, обломками кораблей, телами погибших. Среди прочего я заметил стеньгу, помеченную названием «Свифтшур» и широкой стрелой Англии [75] , что только усилило мое страстное желание узнать, насколько сильно пострадали англичане, поскольку испанцы все еще продолжали утверждать, что они (англичане) потеряли своего главного адмирала и половину своего флота. Окруженный этими обломками, я взобрался на салинг мачты, выброшенной на берег, и, окинув взглядом океан, увидел на большом расстоянии несколько мачт и плавающих обломков. Поскольку море теперь было почти спокойным, с легкой зыбью, впечатление, производимое этими предметами, было чем-то вроде возвышенной меланхолии и трогало душу воспоминанием о печальных превратностях человеческих судеб. Части плавающих обломков были видны с крепостных валов, но ни одна лодка не осмелилась выйти, чтобы осмотреть их или попытаться отбуксировать — таковы были опасения, которые все еще наполняли их умы по поводу врага.
75
Broad arrow (наконечник стрелы с широкой режущей кромкой) — маркировка, означающая, что данное имущество является собственностью британского правительства.
Глава 23
Мы все оплакиваем его
Фрэнсис Остин, возможно, и не разделял литературных талантов своей сестры Джейн, но они оба прекрасно разбирались в людях. Фрэнсис много раз встречался с Нельсоном и служил под его началом достаточно долго, чтобы слова, которые он написал Мэри Гибсон 27 октября, имели вес:
Я никогда не слышал о равном ему и не ожидаю снова увидеть такого человека. В самом здравом суждении он сочетал быстрое принятие решений и быстрое исполнение своих планов; и он в высшей степени обладал счастливым талантом заставлять людей любого класса быть довольными своим положением и стремиться проявить себя в отправлении государственной службы.
Этот последний талант довел флот до слез, когда они узнали о смерти своего лидера. Ричард Андерсон, штурман «Принца», который был мало знаком с адмиралом, написал 1 ноября в своем дневнике черновик письма своей жене:
Мы были так заняты, и у меня все было разрушено, негде писать — полно пленных. О, что за время у нас было! У меня никогда не было более тяжелой службы. Слава Богу, сейчас мы в безопасности в Гибралтаре и надеемся, что нас отправят домой. Мы потеряли 8 или 9 призов, это будет потерей наших призовых денег, но самая большая потеря — это потеря нашего благородного Нельсона. Мы все оплакиваем его.
Матрос 1-й статьи Джеймс Мартин был одним из многих моряков, написавших стихотворение на смерть Нельсона:
О каком лучшем конце может мечтать Лучший из Героев. Еще не родившиеся дети будут лепетать имя Героя И из века в век нести его Несравненную славу.Краткий опыт службы под руководством Нельсона произвел на Эдварда Кодрингтона похожее впечатление: "Какой бы великой и славной ни была наша победа, — писал он своей жене Джейн, — я почти готов пожертвовать всей ее ценностью ради жизни Нельсона. Несмотря на леди Г., он был действительно великим человеком, и все, кто служил под его началом, должно быть, думают подобным образом". Что бы ни говорили против личности Нельсона, факт остается фактом: хорошие знатоки людей предпочли бы служить под его началом, чем под началом любого другого офицера.
После восьмидневного плавания лейтенант Джон Лапенотьер прибыл в Фалмут 4 ноября и спешно отправился в столицу по суше. Когда полтора дня спустя он добрался до Лондона, тот был окутан туманом. Лапенотьера провели в зал заседаний Адмиралтейства в час ночи 6 ноября, как раз в тот момент, когда секретарь Уильям Марсден собирался ложиться спать. "Сэр, мы одержали великую победу, но потеряли лорда Нельсона", — доложил лейтенант. Прочитав депеши, Марсден оставил Лапенотьера в одиночестве и отправился на поиски лорда Бархэма.
Первый лорд уже удалился отдыхать, как и его слуги, и только после некоторых поисков я смог обнаружить комнату, в которой он спал. Раздвинув занавески, со свечой в руке, я пробудил старого пэра от крепкого сна; и, к чести его нервов, следует отметить, что он не выказал никаких признаков тревоги или удивления, а спокойно спросил: ‘Какие новости, мистер М.?’ Затем мы в нескольких словах обсудили, что следует предпринять, и я просидел остаток ночи с теми клерками, которых смог собрать, чтобы в ранний час отправить необходимые сообщения королю, принцу Уэльскому, герцогу Йоркскому, министрам и другим членам кабинета, а также лорду-мэру, который сообщил полученные известия в кофейню Ллойда для лиц, заинтересованным в торговом судоходстве. Уведомление о необходимости производства королевского салюта также было передано.
Сам Бархэм написал жене Нельсона, Фрэнсис, и одновременно отправил посыльного Эмме Гамильтон в Мертон-Плейс. Там она и сестра Нельсона, Сюзанна Болтон, услышали звук орудий Тауэра и предположили, что они сигнализировали о какой-то победе в Германии. Пять минут спустя Эмма услышала звук подъезжавшей кареты.
Я послала узнать, кто приехал. Мне сообщили: мистер Уитби, из Адмиралтейства. ‘Проводите его ко мне немедленно’, — сказала я. Он вошел с бледным лицом и слабым голосом произнес: ‘Мы одержали великую победу’. ‘Бог с ней, с победой, — сказала я, — письма, подайте мне мои письма’. Кэптен Уитби был не в состоянии говорить: слезы в его глазах и мертвенная бледность на его лице заставили меня понять все. Думаю, что я вскрикнула и упала навзничь, и в течение десяти часов после этого я не могла ни говорить, ни разразиться слезами.