Чтение онлайн

Таким образом, попавшие в директиву командиры и комиссары, скорее всего, просто были назначены «крайними». Кроме этого, необходимо иметь в виду, что речь идет о директиве ГлавПУ, а политработники в своем стремлении вскрыть негатив в отношении всех остальных смертных всегда проявляли завидное рвение.

Впрочем, этот «скрытый резерв» вскоре иссяк или чаще всего стал недоступен корабельному составу. Еще в середине декабря, когда из-за начавшегося ледостава на Ладоге подвозить продовольствие на судах стало невозможным, а автомобильная ледовая дорога еще не действовала, наступил кризис в снабжении горожан продовольствием. Например, с 23 ноября по 1 декабря удалось завести всего двухсуточную норму муки. В этих условиях решили изъять неприкосновенный запас сухарей из армейских частей и снять с кораблей неприкосновенный запас продовольствия. Начальник тыла КБФ сопротивлялся, как мог — но приказали. Дело в том, что сухари — это понятно: они на кораблях в НЗ тоже были, но это очень малая часть продовольственных запасов. Хлеб в море пекли лишь на некоторых больших кораблях, а потому на большинстве из них муки на борту вообще не было. Основу корабельных неприкосновенных запасов составляли высококалорийные продукты длительного хранения — что, кстати, хорошо видно по приведенному выше отрывку из директивы. Естественно все это на продпайки для голодающих все равно не пошло бы, так как весь запас «деликатесов» на кораблях для города просто мизер.

Одновременно начальник тыла знал, что зима обычно сменяется весной, значит, корабли снова станут ходить в море. А ведь все эти дефицитные продукты — не роскошь, а необходимость, и без них, например, подводную лодку в боевой поход на полную автономность не пошлешь. То есть потом, ближе к весне, придется выделять транспорт для восстановления всех этих корабельных неприкосновенных запасов с Большой земли. В общем, с кораблей НЗ сняли — но по-видимому, в город передали только частично. Во всяком случае как-то нигде в документах или воспоминаниях не встречалось, чтобы в декабре 1941 г. кто-то получил по карточке копченную колбасу или мясные консервы.

К сожалению, имело место и откровенное воровство. Так, командир канонерской лодки «Зея» старший лейтенант С.А. Таякин и военком корабля И.Д. Ларченков в сговоре с содержателем за сентябрь — октябрь 1941 г. украли масла 17 кг, сахара — 50, муки — 40, крупы — 174, макарон — 64, рыбы — 33, печенья — 24, хлеба — 88, овощей — 1124, да еще 38 л водки. Экипаж канонерской лодки составлял 90 человек, так что можете оценить, сколько суточных пайков эти «отцы-командиры» не додали своему личному составу.

Ко всему выше изложенному можно относиться по-разному, но, наверное, хорошо бы себе представить, что речь шла о выживании людей. А ведь у многих моряков в городе оставались родные и близкие. Очень и очень трудно нам сегодня судить о том времени. Но кое-какие обобщения сделать можно. Во-первых, случаи смерти военнослужащих от дистрофии были явлением крайне редким, а среди корабельного состава и вовсе исключительными. Причем чаще всего это происходило в командировках, то есть вне корабля. Хуже всего обстояли дела на судах вспомогательного флота и на малых кораблях. Но система полускрытых профилакториев [56] , а иногда и поочередная покладка моряков в госпиталь без весомых на то оснований позволяли не доводить ситуацию до крайности.

Во-вторых, где только это было реально, моряки сами помогали блокадному городу и даже Ленинградскому фронту. Здесь и все те же продукты питания, топливо для городских электростанций, порох и взрывчатые вещества для изготовления боеприпасов для фронта и так далее.

В-третьих, в семье не без урода: находились среди моряков всевозможные негодяи. Но их было буквально десятки, а флотских офицеров осужденных военным трибуналом за хищение продуктов и схожие преступления вообще и десятка не набирается.

Вот так начиналась блокада для Краснознаменного Балтийского флота. Но он выстоял: его не уничтожил враг, его не пришлось уничтожать самим, он не вымерз и не погиб с голоду. Эту трагедию не допустили.

Начиная с 8 сентября 1941 г., германская авиация стала наносить систематические удары по собственно Ленинграду. Несмотря на все усилия средств ПВО, предотвратить налеты противника она не могла. И дело тут даже не в недостатке зенитных огневых средств или истребительной авиации — когда, где и кому ее хватало, — а в системе своевременного оповещения средств ПВО. Фронт почти вплотную приблизился к Ленинграду и большинство постов ВНОС (воздушного наблюдения, оповещения, связи) с южного направления оказались в черте города. Таким образом сигналы воздушной тревоги в лучшем случае звучали за несколько минут до появлением германских самолетов над объектами удара. В этих условиях приходилось постоянно осуществлять дежурство истребителей в воздухе, что в огромных объемах уменьшало и так не беспредельные запасы топлива и интенсивно «выбивало» моторесурс двигателей. В районе Ленинграда в первые месяцы войны развернули несколько РЛС обнаружения воздушных целей РУС-2 — но они только еще осваивались личным составом, да и на южном направлении их не было.

В отношении своевременности оповещения о воздушном противнике, Кронштадт находился несколько в более выгодном отношении. С наиболее угрожаемого южного направления его «прикрывали» водное пространство, а главное — Ораниенбаумский плацдарм, где имелись не только посты ВНОС, но и целый полк зенитной артиллерии в составе девяти четырехорудийных батарей. Таким образом, считалось, что добиться в Кронштадте такой внезапности, как в отношении Ленинграда, германская авиация не могла.

Кронштадт защищал 1-й полк зенитной артиллерии под командованием капитана С.А. Игнатовского в составе трех дивизионов, зенитные огневые средства которого располагались на самом Котлине и окружающих его фортах. По две четырехорудийные 76-мм зенитные батареи, объединенные в 1-й отдельный зенитный артиллерийский дивизион (озадн) под командованием старшего лейтенанта Н.Д. Конопатского дислоцировались на фортах Обручев [57] (№ 413 и № 416) и Тотлебен (№ 412 и № 418). В состав 2-го озадн под командованием капитана П.И. Петрова входили четыре четырехорудийные 76-мм зенитные батареи (№ 414 — форт Комсомольский, № 421 — Беззаботное, № 422 — форт Константин, № 423 — форт Южный № 2), а также одна четырехорудийная 85-мм батарея № 420 на Мортирной. Такой же состав имел 3-й озадн под командованием старшего лейтенанта В.Е. Доронина. 76-мм батареи находились: № 431 — форт Северный № 5, № 432 — форт Северный № 1, № 433 — так называемый Военный угол (юго-восточная оконечность Котлина), № 435 — форт Северный № 3, а 85-мм № 424 располагалась на форте Южный № 1. Кроме этого имелась зенитно-пулеметная рота, дислоцировавшаяся на южной оконечности Усть-Рогатки. Итого 48 76-мм и восемь 85-мм орудий, а также три (по другим данным — шесть) 37-мм зенитных автомата, не считая корабельной артиллерии.

Теперь посмотрим, чем располагала на 20 сентября истребительная авиация КБФ. Всего в ее составе числилось 140 машин, однако боеготовыми были только 114: Як-1 — 4, МиГ-1 и МиГ-3 — 11, ЛаГГ-3 — 3, И-15 — 21, И-16 — 50, И-153 — 25. Естественно все эти самолеты применялись сразу на нескольких направлениях, а не только в районе Кронштадта. В частности на самом острове на аэродроме Бычье поле по разным данным находилось менее десяти машин.

Сразу после прорыва сил КБФ из Таллина в Кронштадт новая Главная база ежедневно «просматривалась» воздушной разведкой противника, а с 10 сентября такая разведка проводилась по несколько раз в день. Однако наступление германских войск на Ленинград проходило относительно успешно, падение города ожидалось в течение ближайшей недели, и отвлекать ударную авиацию на Кронштадт не имело смысла. Корабли иногда попадали под бомбардировки, но в основном случайно. Так 5 сентября одна авиабомба попала в канонерскую лодку «Селемджа», стоявшую на огневой позиции в верховьях Невы.

Однако постепенно крупные артиллерийские корабли стали «раздражать» германское командование своей активной огневой поддержкой обороняющихся войск. Первым почувствовал это не себе линкор «Марат», который с 9 сентября вел огонь главным калибром по позициям германских войск находясь у входа в закрытую часть морского канала. Стрельбы по наступающим войскам противника велись ежедневно, по нескольким целям, ежесуточный расход 305-мм выстрелов достигал 177. С 14 сентября корабль стал подвергаться артиллерийскому обстрелу, однако попадания первых девяти 150-мм снарядов противника существенных повреждений не нанесли. Спустя два дня десятый снаряд угодил в носовую автоматную площадку и вывел из строя сразу три орудия 70-К. Последнее обстоятельство имело для «Марата» тяжелые последствия, так как в тот же день он подвергся атаке пикирующих бомбардировщиков, которые атаковали двумя группами, заходя с носовых и кормовых курсовых углов. И если группу самолетов, заходивших с кормы, удалось рассеять зенитным огнем, то другая сумела сбросить свой смертоносный груз на корабль. В результате две 250-кг бомбы попали в правый шкафут в районе кают-компании, одна такая же бомба разорвалась на юте и последняя, срезав ствол 120-мм орудия № 13, взорвалась у борта.

Ни одна бомба в жизненно важные помещения не проникла, в основном оказались разрушенными салон кают-компании и каюты офицеров. Однако от мощного сотрясения и воздействия осколков оказались выведенными из строя кормовые 76,2-мм орудия, получили различные повреждения четвертая башня главного калибра, некоторые 120-мм орудия, а также электрооборудование и ряд вспомогательных механизмов. Погибло 25 человек.

Схема падений снарядов противника относительно линкора «Марат» 14–16 сентября 1941 г.

Сразу после окончания налета авиации «Марат», снявшись с бочек и якоря, своим ходом ушел на Малый Кронштадтский рейд, ведя огонь по видимым береговым целям противника на южном берегу Финского залива. На другой день линкор перешел на Большой Кронштадтский рейд, откуда 18 сентября с помощью буксиров его поставили в гавани у стенки Усть-Рогатки для исправления боевых повреждений и текущего ремонта.

Одновременно результаты этого воздушного удара анализировались и в штабе эскадры пикирующих бомбардировщиков StG2, где возглавлявший ударную группу обер-лейтенант Клаус доложил командиру 8-го авиационного корпуса генералу В. фон Рихтгофену, что не только 250-кг, но 500-кг авиабомбы для уничтожения советских линкоров малопригодны. Именно тогда командир корпуса приказал доставить на аэродром Городец под Лугой 1000-кг бомбы.