Чтение онлайн

Во время нашей встречи Талаат и Энвер не попрощались со мной, сказав, что придут на вокзал. За несколько минут до отхода поезда на перроне появился бледный и взволнованный Бедри и передал их извинения.

– Они не смогут прийти. Наследный принц только что покончил жизнь самоубийством.

Я хорошо знал кронпринца и ожидал, что он составит мне компанию в путешествии до Берлина. Он собирался совершить такую поездку, и его вагон был прицеплен к нашему поезду. Я много раз встречался с Юсуфом Иззеддином, он неоднократно приглашал меня к себе, и мы провели много часов в беседах об Америке и американских институтах – к этой теме он проявлял самый живой интерес. Он много раз говорил, что хотел бы использовать некоторые американские политические принципы в Турции. В то утро, когда мы должны были отбыть в Берлин, наследного принца нашли на полу его виллы в луже крови с перерезанными венами. Юсуф был сыном Абдул-Азиза, который был султаном с 1861 по 1876 год и вскрыл себе вены сорок лет назад. Иными словами, обстоятельства смерти отца и сына были одинаковыми. То, что Юсуф имел просоюзнические взгляды, был против участия Турции в войне на стороне Германии и часто выказывал свое неприятие «Единения и прогресса», дало пищу для самых разных подозрений. Я точно не знаю, какие именно истории о его смерти передавались из уст в уста, но по официальной версии это было самоубийство.

Когда этот вердикт был обнародован, один остроумный француз заметил: «Его самоубили».

Трагическое сообщение, естественно, испортило всем нам настроение, и, когда поезд отошел от вокзала в Константинополе, настроение у отъезжающих было мрачным. Правда, путешествие оказалось интересным. Я ехал на известном Балканском экспрессе, и это был его всего лишь второй рейс до Берлина. Мое купе имело номер 13, и несколько человек явились взглянуть на него. Они сообщили, что во время предыдущего рейса поезд обстреляли и окно моего купе было разбито.

Вскоре после начала путешествия я выяснил, что моим попутчиком является адмирал Узедом. Он сделал прекрасную карьеру в немецком военно-морском флоте, среди прочего был капитаном яхты кайзера «Гогенцоллерн», поэтому находился в дружеских отношениях с его величеством. В последний раз я встречал Узедома в Дарданеллах, где он инспектировал оттоманские фортификационные сооружения. Как только мы встретились, адмирал заговорил о неудачной атаке союзников. Он и тогда и теперь не скрывал своих опасений и считал, что атака могла увенчаться успехом.

– Несколько раз, – сказал он, – мы считали, что они вот– вот прорвутся. Все мы там были чрезвычайно встревожены такой безрадостной перспективой. Нас спас героизм турецких солдат и их готовность жертвовать своей жизнью. Теперь все позади, эта часть нашей задачи выполнена.

Адмирал считал, что англичане были плохо подготовлены, хотя высоко оценил мастерство, с которым было организовано их отступление. Я также получил дополнительную информацию относительно взглядов немцев на массовые убийства армян. Узедом не делал попыток оправдать или обвинить турок. Он говорил об ужасающих вещах спокойно, бесстрастно, как об обычной военной проблеме, и по его замечаниям невозможно было догадаться, что речь идет о жизни миллиона людей. Он просто сказал, что армяне стояли на пути, были препятствием к успеху Германии и потому их было необходимо убрать, словно речь шла о ненужном хламе. Он говорил о них совершенно отстраненно, как будто речь шла о ряде домов, которые следует убрать, чтобы не мешали обстрелу города.

Бедная Сербия! Когда поезд въехал наее опустошенные территории, я получил возможность увидеть, что война сделала с этой маленькой мужественной страной. На протяжении двух лет эта нация одна, практически без помощи союзников, стояла на пути продвижения пангерманских завоеваний, так же как она несколько веков сдерживала натиск турок. И она заплатила высокую цену. Селения, которые мы проезжали, были заброшены, некогда плодородные поля заросли сорняками, дома стояли без крыш, а зачастую были превращены в руины. Когда поезд переезжал реку, я заметил остатки взорванного моста. Немцы построили новые мосты взамен разрушенных. Мы видели оборванных и истощенных женщин и детей, но почти не видели мужчин. Все они были или убиты, или находились в рядах все еще существующей отважной маленькой армии. Мимо нас постоянно шли эшелоны с немецкими солдатами, некоторые из них стояли на станционных стрелках. Мы их прекрасно видели, поскольку поезд буквально полз мимо них. Это и было объяснением царившей вокруг разрухе.

Вечером 2 февраля 1916 года наш поезд прибыл на берлинский вокзал. Я специально упомянул дату, потому что этот период ознаменовался важным кризисом в отношениях между Германией и Соединенными Штатами. На вокзале меня встретил мой старый друг и коллега посол Джеймс В. Джерард. Он сказал, что собирает вещи и готовится покинуть Берлин, поскольку разрыв отношений между Германией и Соединенными Штатами – это вопрос дней, а может быть, и часов. В это время немцы и американцы пытались урегулировать дело «Лузитании». Переговоры дошли до того, что имперское правительство выразило готовность принести свои соболезнования, выплатить компенсацию и пообещать впредь не совершать подобного рода действий. Только президент и мистер Лансинг настаивали, чтобы Германия признала незаконность потопления «Лузитании». Это означало, что Германия в будущем не сможет возобновить подводную войну, не выставив себя в неприглядном свете, делая то, что ее же собственное правительство объявило противоречащим международному праву. Наше правительство не было согласно на другое решение, и потому представлялось, что разрыв близок.

– Я больше ничего не могу сделать, – сказал Джерард. – Я бы хотел, чтобы вы переговорили с Циммерманом и фон Яговом и изложили им свою точку зрения.

У меня было много посетителей, и я очень скоро убедился в том, что в Берлине царит напряженная атмосфера и антиамериканский настрой. Практически во всех кругах нашу страну считали союзником Антанты, причем самые абсурдные мысли имели место по поводу наших отношений с Англией. Все считали, что британский посол в Вашингтоне сэр Сесил Спринг-Райс регулярно встречается с кабинетом Вильсона и получает информацию по всем вопросам нашей национальной политики.

В три часа пополудни Джерард проводил меня в кабинет фон Ягова, и мы провели больше часа, обсуждая с министром иностранных дел самые разные вопросы. Фон Ягов был худощавым человеком небольшого роста, обладавшим, на мой взгляд, нервическим темпераментом. На протяжении всей нашей беседы он беспрерывно курил одну сигарету за другой. Он явно был в высшей степени обеспокоен сложившейся ситуацией. Не стоит думать, что немецкое правительство с легкостью шло на разрыв отношений с Соединенными Штатами, в то время как немецкая пресса высмеивала и всячески оскорбляла нас, выставляя на посмешище саму идею того, что Дядя Сэм может отправиться на войну. На меня произвел большое впечатление разительный контраст между пустозвонством журналистов и беспокойством, даже, пожалуй, страхом, проявленным высшим немецким чиновником. Не приходилось сомневаться, что власти не были безразличны к перспективе перехода нашей страны с ее населением и богатыми ресурсами на сторону Антанты, что бы при этом ни кричала берлинская пресса.

– Мы считаем позором требование мистера Лансинга о признании потопления «Лузитании» незаконным актом, – начал фон Ягов. – Он ведет себя как формалист.

– Если вы хотите услышать правду, – ответил я, – могу вас заверить в следующем: не думаю, что для Соединенных Штатов является принципиально важным то, какие именно термины вы употребляете. Но вы должны заверить мировую общественность, что сожалеете об этом деянии, считаете его ошибочным и что ничего подобного больше не произойдет. Иначе Соединенные Штаты не будут удовлетворены.

– Мы не можем это сделать, – ответил он. – Мы обязаны считаться с общественным мнением в Германии. Если мы сделаем подобное заявление, существующий кабинет падет.

– Но я считал, что общественное мнение у вас под контролем, – ответил я. – Возможно, у вас мало времени, но вы, определенно, можете изменить отношение народных масс таким образом, чтобы они одобрили такое решение.

– Если речь идет о газетах, это правда, – сказал фон Ягов. – Мы можем их контролировать. Но это займет некоторое время. Газеты не могут идти на попятную сразу. Они должны делать это постепенно, скажем, в течение двух или трех недель. Но мы можем ими управлять. Зато есть отдельные члены парламента, которыми мы не в состоянии управлять, а они могут причинить столько неприятностей, что всем нам придется уйти в отставку.

– Мне кажется, что вы можете собрать этих людей вместе, – снова заговорил я, – объяснить им необходимость того, чтобы Соединенные Штаты оставались в стороне от войны, и они поймут. Беда в том, что вы, немцы, не знаете специфики моей страны. Вы не думаете, что Соединенные Штаты будут воевать. Вы не понимаете президента Вильсона, вы считаете, что он идеалист и мирный человек, который ни при каких обстоятельствах не возьмет в руки оружие. Тем самым вы делаете величайшую и самую дорогостоящую ошибку, которую только может сделать нация. Президент – человек далеко не однозначный. Не забывайте, что в нем течет шотландская и ирландская кровь. До сегодняшнего дня вы видели только его шотландскую сторону. Шотландская кровь делает его очень осторожным, заставляет взвешивать каждый шаг, добавляет ему терпение и выносливость. Но только в нем также живет огонь и боевой дух ирландцев. Если он однажды вцепится в кого-то, даже лом не поможет разжать его челюсти. Если он решит воевать, он будет драться со всей страстью своей души и пойдет до конца. Вы уже достаточно далеко зашли со своими провокациями, и вряд ли стоит идти дальше. Вы также продолжаете обманываться потому, что некоторые члены конгресса, возможно даже отдельные члены кабинета, выступают за мир. Но вопрос будет решать только один человек – это президент. Он решит так, как считает правильным, и независимо от того, что могут сказать или сделать другие.