Чтение онлайн

Не принимаю и другого домысла, что «исцеления» цесаревича совершались по сговору с г-жой Вырубовой или другими, подсказывавшими Распутину, когда ребенку естественно станет легче. Самым ярким опровержением служит здесь удивительная, подтвержденная свидетелями история лечения самой г-жи Вырубовой, которая после железнодорожной катастрофы пролежала несколько дней без сознания, с буквально бесчисленными переломами, без всякой надежды на выздоровление. Что касается цесаревича, медицинская наука признает гемофилию неизлечимой, но в каждом конкретном случае вмешательство Распутина совпадало с облегчением, тогда как все прочие средства не помогали.

Не высказывая личного мнения, г-н Керенский ссылается на свидетельства о связях Распутина с германской разведкой. Я лично не вижу тому никаких подтверждений. Возможно, но абсолютно невероятно, судя по отношению самого «старца» к подобным вопросам. Свидетельство князя Юсупова [4] всегда казалось мне фантастическим, а что касается цитируемого г-ном Керенским Хвостова [5] , последний, в чем ныне не остается сомнений, вел двойную игру с императрицей и Думой и был страшно разгневан, когда Распутин, которого он считал мертвым, полностью отстранил его от дел.

С другой стороны, Николай II не всегда был простым орудием, что, на мой взгляд, прекрасно доказывают его письма к императрице. Его портрет, нарисованный перед самой революцией бывшим премьер-министром Коковцовым, вышел не только очень живым, но и неоспоримо точным. Однако Коковцов лишился поста именно из-за атак на Распутина и, вспоминая встречу с императором, подозревал, что императрица оказывала на него какое-то оккультное влияние. На одной аудиенции, состоявшейся в то же время, подобное впечатление сложилось и у сэра Джорджа Бьюкенена. Этот дополнительный штрих точнее рисует обстановку, в которой проходила аудиенция, а полная апатия императора в предреволюционный месяц уже не вызывает сомнений. Впрочем, сам г-н Керенский вносит в портрет поправки, описывая Николая после отречения.

Проясняя другой вопрос, я не знаю другого свидетельства, которое лучше опровергало бы склонность императрицы к заключению или просто согласию на сепаратный мир, чем собственное признание Протопопова [6] , что это было целью его государственной политики. Наоборот, многочисленные доказательства подтверждают, что императрица неодобрительно относилась к любым поползновениям подобного рода. Узнав в тобольской тюрьме о прибытии большевиков на переговоры о мире, она 9 (22) декабря 1917 года написала поистине поразительное письмо: «Боже мой, переговоры о мире, какое несчастье!.. От всей души хотелось бы видеть духовный мир в русских сердцах, но не предательский с немцами».

Я не могу поверить, будто в марте 1917 года либеральная и радикальная русская демократия сосредоточила все усилия на победе в войне. Знаю, Керенскому этого очень хотелось, надо отдать ему честь и признать, что он честно исполнял обязательства своей страны перед союзниками. Правда и то, хотя ныне об этом полностью забыто, что многие самые пламенные революционеры хорошо и ясно понимали, что в случае победы Германии русское революционное правительство не добьется никакой стабильности. Только не соглашусь, что подобное мнение разделяла вся страна или интеллектуальная элита в целом.

Думаю, г-н Керенский преувеличивает всеобщую неприязнь к царской фамилии. Если взять вкупе русский народ, число ее сторонников, конечно, незначительно; не составилось ни одной серьезной партии, желавшей восстановления Николая II на престоле, откуда он был столь бесповоротно свергнут. Но сегодня лучше, чем когда-либо, известно о планах по освобождению императорской фамилии из заключения, пусть даже непродуманных и нелепых. Не упоминая других источников, много интересных сведений сообщает председатель Екатеринбургского Совета П. М. Быков, которого г-н Керенский подробно цитирует в своей книге.

Массу известных мне сведений можно по-разному интерпретировать в зависимости от точки зрения. В целом рассказ г-на Керенского неуклонно следует своим путем, опираясь на множество полностью цитируемых свидетельств. Вышедшее из-под его пера примечательно полным отсутствием враждебного чувства к тем, с кем он всю жизнь энергично боролся. В то же время император неизменно оставался одним из самых ярких в истории образцов полнейшего смирения, и поистине всепобеждающей силы такого примера было достаточно, чтобы завоевать уважение охранявших его солдат разных частей. Императрица, со своей стороны, переживала тяжелые дни только благодаря сильной вере, о чем упомянуто в одном ее письме, которая помогала переносить испытания и которой никто ее не мог лишить. Многие письма, написанные в Тобольске и даже в Екатеринбурге, озарены пламенем этой веры.

Опираясь на нее, она успешно забывала о собственных бедах, с поистине материнскими чувствами обращаясь к адресатам, попавшим в самое тяжкое положение. В таком же расположении духа Александра Федоровна встретила конец, безусловно считая его неизбежным. В одном из последних писем она написала: «Вот достойная супруга!»

После жестокого убийства бывшего императора Николая II и его семьи с приближенными и слугами в доме, где было совершено преступление, среди прочих вещей обнаружили обернутую бумагой английскую книжку, озаглавленную «И Мария поет величание». Внутри на обложке – нарисованный крест и английские стихи, переписанные рукой бывшей императрицы Александры Федоровны. На форзаце тем же почерком написано: «Великой княжне Ольге. 1917. От матери. Тобольск».

Старшей дочери Ольге к моменту гибели исполнилось двадцать два года.

Между страницами книги были заложены три листка писчей бумаги, на двух из которых великая княжна Ольга записала стихи. Одно из этих стихотворений называлось «Молитва».

Н. А. Соколов, руководивший следствием по делу о массовом убийстве, упомянул в докладе, с которого прислал мне копию, что стихи предположительно приписываются графине Анастасии Гендриковой, содержавшейся под арестом вместе с императорской семьей. Предположительно… С тем же успехом можно предположить, что автор «Молитвы» – не графиня Гендрикова; не исключено, что это перевод, выполненный великой княжной. В стихах прекрасно выражены высокие религиозные чувства, которые «у преддверия могилы» поддерживали духовную жизнь царской семьи.