Чтение онлайн

Теперь могу перейти к ответам на Ваши вопросы, касающиеся оккупации: Внутренняя тюрьма в 1937 году была во дворе б. гостиницы Пахалова (в старом здании НКВД). Мой отец сидел в ней летом 1937 г. и по вечерам слышал, как играл оркестр в соседнем летнем театре Пахаловых. Там же в одном из подвалов шли расстрелы. Как-то летом рано утром шедшие на работу рабочие наткнулись в роще на преградивший им путь кровавый ручей. Не думаю, однако, что тогдашние рабочие посмели бы по этому поводу протестовать и поднимать шум. Всё же этот неприятный инцидент получил огласку: слишком много было в ту ночь убитых! Это уже была досадная накладка!.. Кроме этой внутренней тюрьмы множество людей тогда сидело в подвале консервного завода. Мой приятель В.В. Скляренко в качестве старосты следил за раздачей хлебных паек: их раздавалось по 600 штук. В новом здании на проспекте Ворошилова внутренняя тюрьма выходила к кинотеатру и с его двора хорошо просматривается. В годы, когда в этом корпусе находилась поликлиника, я с верхнего этажа свободно рассматривал это здание внутренней тюрьмы, оплетённое проволокой. Если в КГБ ещё сидят политические арестанты, то старому зданию снова возвращено прежнее назначение. А вот когда в 20-е годы ставропольская окружная ЧК находилась в здании аптеки и банка (Попова Г.Б.) на углу улиц Воронцовской и Александровской, тогда, возможно, тюрьма располагалась в одном из корпусов нынешнего противочумного института. Найденные там кости [38] подтверждают проходившие там расстрелы бывших офицеров, «мнимых» заговорщиков, мятежников станицы Каменнобродской («банда Беззубова»), участников офицерского восстания в июле 1918 года (тогда лжематросский отряд Якшина ловил по всему городу офицеров, безсудно расправлялся с ними. Самого Якшина за убийство им Морозова в Невинке поймали в г. Полторацке (Ашхабад) в середине 20-х годов и привезли на суд в Ставрополь) [39] .

Городская управа в оккупацию находилась на Советской улице в здании Горсовета. Первый бургомистр был Сергей Никитич Меркулов, а второй и последний Кривохатский (я видел его на празднике Рождества 7 января 1943 г. в б. Архиерейском доме в штабе румынской дивизии после открытия Андреевского собора). А городская биржа труда располагалась в зале Госбанка напротив бани Третьякова и б. жилого трехэтажного дома НКВД, в котором жили немецкие офицеры. По какому-то делу я был у одного из них и мне показалось, что старую меблировку в первые дни оккупации растащили соседи (в комнате стояла обыкновенная железная кровать и простой канцелярский стол).

У меня сохранился бланк газеты «Ставропольское слово», позже получившей при моём прямом участии название «Утро Кавказа» — оно вышло, можно сказать, из моих уст. Но что-то не помню, что газета в первые дни звалась «Русская правда». Меня привлекли к работе в ней в конце августа 1942 года. Никак почему-то не припомню С.М. Грушкова и его статей о голоде 1933 года, а также псевдонимов «С. Степной» и «С. Гришин». Мама моя сохранила вырезку из советской газеты о суде над ним, где злопыхательски называлось и моё имя. «Расстрельный» приговор к ВМН мне кажется чрезмерным, м. б. винили его еще в чём-то другом.

Я покровительствовал одному раненому офицеру, с которым до оккупации вёл щекотливые разговоры в роще по поводу опубликованных в печати цифр наших потерь в харьковском окружении и о пережитой мной блокаде. Но тогда такие беседы считались опасными и я вряд ли посмел бы в них далеко заходить. В оккупацию он обращался ко мне за помощью, но я сказал, что вряд ли сотрудничество в газете при наличии более прожорливых ртов, как Ширяев, Бойко, Капралов, Качаев, Елизавета Меркулова и др. прокормит его и что надо находить какое-то более обезпечивающее занятие, нежели «Утро Кавказа».

Грушков был и остаётся для меня загадкой! Хотелось бы её разгадать. Что касается Коли Лучника, то с ним меня свёл Илюша Качаев. Я сам предложил ему несколько краеведческих тем и даже придумал псевдоним «Крестоградский». За одну невинную заметку Коля получил 10 лет, но в лагерях он встретился с известным учёным Тимофеевым-Рессовским («Зубром») и приобщился к космической биологии. Теперь после персональной амнистии он крупнейший советский учёный в этой области. Ставрополь вправе им гордиться! Вот о нём бы написать.

Что касается Вашего намерения написать обо мне очерк, то я понимаю — с ним уже надо спешить. Времени у меня в обрез! Но всё же пока отложим разговор с Вами до весны, но не позже! Очень хочется, чтобы Вы нашли мою статью «Быть Петербургу пусту» (псевдоним Л. Градов) в «Утре Кавказа». Я теперь её считаю одной из вех моей биографии.

Всего Вам доброго! Кланяйтесь семье!

До скорой встречи. Ваш п/п.

P.S. Здесь вышла газета «Кавказский край». Ко мне уже приходили договариваться о моём участии в ней. Я не возражаю, т. к. у меня есть что порассказать. Но, если Вы не возражаете, хочу прямо порекомендовать Вас. Туда бы дать и Вашу статью о храмах КМВ. Для меня не ясна история Михаило-Архангельской церкви (у вокзала). Посмотрите непременно Владикавказские Епархильные ведомости в архиве Сев. Осетии. Там служили три Польских: отец, дядя, двоюродный брат.

Примечание: письмо без даты.

Дорогой Герман!

Для ускорения доставки Вашей рукописи шлю её с «оказией» — приехавшим к Евгении Борисовне редактором издательства «Кавказская библиотека» тов. Николаевым.

Отвечаю коротко и лаконично.

Рессовский-Тимофеев это наш советский учёный, оказавшийся в войну в Германии. Он герой известного романа Д. Гранина «Зубр».

Меркулов первый бургомистр Ставрополя, его звали Сергей Никитич. Картины.

Армянина-профессора, кажется, фамилия была Агамян. В Германии работал в институте Кайзера Вильгельма вместе с другим профессором педагогического института Кудиновым, прихватившим с собой наиболее ценные картины нашего музея, а затем уехавшим в Аргентину (с ним был и известный ставропольский врач М.Ю. Шульц). Агамян в Берлине получил турецкий паспорт и был таков…

Видели ли в «Кавказской здравнице» Вашу статью о Зеленчукском монастыре? Не послать ли её Вам?

Всего Вам доброго! Сердечный привет!

Ваш Л. П.

Примечание: написано на почтовой карточке, без даты.

Дорогой Герман!

Христос Воскресе! Поздравляю Вас и Вашу семью с Праздником!

Как себя чувствуете? Посылаю вырезку Вашей статьи. Может быть пришлёте мне такую же вырезку о «Поместном соборе»? Я её так и не читал! «45-я параллель» приходит так нерегулярно, что угнаться за ней невозможно!

Одно время приносил ее Смоль, но сейчас он разбился и лежит на «бюллетене»…

Благополучно ли дошел пакет с Вашей статьёй, которую я посылал с «оказией» в лице редактора «Кавказской библиотеки» Николаева?

В № 1 «Дона» появилась моя статья о Солженицыне. Читайте, если «Дон» доходит в розничной продаже до Ставрополя, стоимость 1 р. 60 коп. Может быть появится и другая статья «Булгаковский Владикавказ».

Получил на днях приглашение на съёмки казачьего фильма в… Италию, где мы оба могли бы играть роль консультантов. Но это сообщаю уже в качестве курьёза… Я бы поехал, но Евгения Борисовна и слышать об этом не хочет…

Всего Вам доброго! Господь Вас храни!

Успеха и счастья во всём! Искренне Ваш Л.П.

Примечание: написано на листочке из блокнота, без даты.

Среди бумаг недавно ушедшей от нас Евгении Борисовны Польской, в её интереснейшем писательском архиве, была найдена самодельная тетрадь, сшитая из листов обёрточной бумаги и разлинованная от руки. На её обложке Евгенией Борисовной сделана запись «Письмо Л.Н. Польского из лагеря Н.С. Хрущёву» Рядом поставлен владельческий штамп — «Собрание Л.Н. Польского». Судя по всему — это черновик памятной записки, составленной Леонидом Николаевичем в Воркуте в начале 1955 года.

Ознакомившись с содержанием письма, сознавая его исключительную историческую ценность, мы решили подготовить его публикацию, с незначительными сокращениями, сопроводив следующим замечанием:

Л.Н. Польский, сам, находясь в нечеловеческих условиях сталинского ГУЛАГа, отбывая повторный 25-летний срок заключения, нашел в себе силы и мужество написать «Слово» в защиту своею народа — обездоленного и репрессированного Казачества.

В форме «памятной записки» он явил высшему руководству страны страшный список его (руководства) преступлений против казаков, предложил возможный выход из сложного тупика, в котором оказались, по вине сторонних сил, сотни тысяч ни в чём не повинных людей. Хотя страна уже два года жила без Сталина, Система, им созданная, продолжала оставаться незыблемой и всемогущей. Очевидно, что голос Л. Польского, поданный не за себя, а во имя целого народа, был одним из самых первых легально прозвучавших в полузадушенной стране.