Чтение онлайн

Никаких возможностей для борьбы у воров в законе не было. Оставалось только прятаться, но воры действующие и воры «ссученные», как правило, в большинстве знали друг друга, и мало кому из воров в законе на Ванинской пересылке удалось сохранить свой титул.

Опять же, по рассказам очевидцев, только несколько бараков на пересылке сумели отразить попытки Короля произвести «чистку» в этих бараках. Это сделали несколько сотен бандеровцев, сумевших организоваться и обеспечить свою безопасность. Хотя, возможно, и Король не особенно стремился «завоевать» эти бараки, понимая, что вряд ли он найдет в них ненавистных для него воров.

Установив свое безраздельное господство над многотысячной пересылкой, Король без промедления приступил ко второму этапу, устанавливая связи с лагерями Дальнего Востока, из которых в первую очередь с ближайшим, Нижне-Амурлагом. Охотников вступить в кровопролитие и в наших колоннах оказалось предостаточно, тем более, что Король каким-то способом ухитрялся переправлять из Ванино деньги и оружие. Конечно, об огнестрельном оружии тогда и речи не было, но ножи и всякого рода пики и заточки проникали в зоны, несмотря на вроде бы бесконечные и повальные шмоны. Думаю, без содействия охраны и надзирателей не обошлось, хотя убить можно не только ножом, но и кирпичом, и булыжником, и приличной дубиной, а на рабочем объекте хватало и топоров, и молотов.

По сигналу Короля почти на каждой колонне Нижне-Амурлага началась резня. Чуть ли не каждый день мы узнавали: там пришибли, там задушили, там зарезали, там подрезали. Но быстрой победы «сук» не получилось. Во-первых, воры в законе тоже не дремали и сумели подготовиться, во-вторых, не все «ссученные» вошли в «сучий» строй, ибо, действительно, если «ссученный» был к этому времени, например, бригадиром или десятником, или счетоводом, то есть, если и не обеспечил себе роскошную жизнь, но получил, во всяком случае, возможность выжить, то зачем ему было влезать в эту кровавую круговерть. Конечно, такие здравые мысли не обязательно были решающими, но для некоторых конкретных людей они могли иметь значение. И, наконец — последнее обстоятельство: несмотря на численное превосходство «сук», большинство средних и мелких уголовников осталось на стороне своих прежних шефов, то есть воров в законе.

Война была кровавой и шла с переменным успехом.

Как правильно пишет В. Шаламов, временами было такое положение, что эта колонна становилась полностью «воровской», а соседняя — «сучьей», а через месяц положение изменялось на 180 градусов. Результаты зависели от многих причин, среди которых немалое значение имела позиция местного начальства с его симпатиями и антипатиями. Я, например, знаю, что на тех колоннах, где мне пришлось побывать, все начальники колонн поддерживали воров.

В самый разгар этой кровавой вакханалии я был на дальних, глубинных колоннах, только-только открываемых, на которых не было, как я уже говорил, ни воров, ни «сук», — и мы узнавали об этом от привозимых и приводимых этапов. Когда же я был переведен на уже «цивилизованную» колонну и стал нормировщиком, то разграничение «воюющих сторон» уже произошло, к тому же, по очень крупным территориям: Нижне-Амурлаг стал полностью воровским, наш визави — Ургаллаг — полностью «сучьим».

Кстати, в то время, занимаясь строительством железной дороги Комсомольск — Ургал, которая в настоящее время является частью знаменитого БАМа, никто из нас, да и всего высокого лагерного начальства, не считали, что это БАМ, потому что существовавший одно время БАМлаг занимался совсем другим делом.

Говоря, что Нижне-Амурлаг стал полностью воровским, я не утверждаю, что никаких более происшествий не происходило. Нет, частенько слышалось: там обнаружили, там разоблачили, там кто-то сознался. И соответствующие выводы и приговоры. Но это уже единичные случаи, а не массовая бойня.

Если же говорить о массовости, то в это время шел другой процесс, тоже достаточно кровавый. Как я уже говорил, существует мнение, что всю «сучью» войну организовало само МВД, чтобы самый мощный и опасный криминальный слой уничтожил сам себя. Не могу с этим согласиться. Так как процесс, о котором я упомянул, состоял в том, что к нам в Нижне-Амурлаг стали поступать мелкие, в 2-3-4 человека, группы из Ургала, почти поголовно «суки», которые немедленно после прибытия на любую колонну уничтожались. И это не были единичные, случайные переброски, это делалось регулярно и часто. Все мы, и заинтересованные, и незаинтересованные, ясно понимали, что привозят ургальских «сук» сюда на гибель. Исполнителей хватало.

Ургальские гости, получая вовремя информацию и отлично понимая, что их ожидает на любой колонне Нижне-Амурлага, начали применять все шире такой метод: приведенные на вахту, они отказывались входить в зону и требовали поселить их в карцере. Если надзиратели не желали это делать, те устраивали небольшое буйство и все равно получали желаемое. Там они надеялись установить нужные связи (а сторонники находились всегда) и потом, выйдя из карцера, создать, по меньшей мере, в одном бараке «оффшорную зону». А там — что Бог пошлет.

За время моего пребывания на этой колонне произошло два крупных события, связанных с «сучьей» войной.

Колонна эта была уже отстроена: в зоне не было ни одной палатки, за зоной было, кроме казарм, несколько двухквартирных рубленых домов для начальства и семейных надзирателей.

Столовая могла при необходимости превращаться в клуб.

Прибыла к нам бригада артистов-заключенных. Все рады — мало хлеба, хоть чуть-чуть зрелищ. Помещение было набито битком, кто-то сидел на досках, положенных на деревянные обрубки, кто-то стоял. В первых рядах сидели начальники, охранники и надзиратели, было несколько женщин — чьи-то жены.

Это произошло где-то в середине концерта. Раздался страшный грохот, здание вздрогнуло, все стекла вылетели, свет погас. Шум падающих досок, крики, мат, женский визг, а где-то снаружи — крики и выстрелы.

Кое-как выбрались без особых потерь, и сразу все стало ясно. В карцере уже обитало человек пятнадцать «сук», а в тайге готовилась территория под карьер. По зимнему времени корчевать пни вручную было невозможно, их взрывали. Взрывники были вольными, но аммонита везде было, сколько хочешь. По приказу воровского штаба работяги-фраера несколько недель по щепотке носили аммонит в зону, и это никто не мог обнаружить никаким обыском при возвращении в зону. Аммонита набралось ведро, и это ведро просто поставили на цоколь карцера, вставили взрыватель и зажгли шнур. Мощным взрывом здание карцера разметало по бревнышку, из его обитателей в живых каким-то чудом остался только один. Он выбрался из груды дымящихся бревен и пополз к запретной зоне, считая, и правильно, что только там он сможет спастись, если его враги находятся где-то рядом.

Карцер всегда находился прямо под вышкой, часовой сразу заметил этого ползущего недовзорванного и истошно закричал: «Стой! Не заходить в запретную зону! Стрелять буду!» И начал стрелять. С двадцати метров пристрелить ползущего ничего не стоило, но часовой явно и не хотел этого делать, а стрелял в землю вокруг него. Скорее всего, весь этот шум и стрельбу часовой устроил просто, чтобы показать начальству, как он ревностно выполняет требования устава.

Выжившего пострадавшего отправили в Дуки. и там, в больнице, его добили. Вообще, из больницы редко кто из приговоренных выходил живым.

Слышал я рассказы о том, как это делается, и именно об этом случае.

— Иду это я, пикой поигрываю, а навстречу Пушкин со всей свитой (Пушкин — главный врач госпиталя, из-за фамилии — цель множества острот и розыгрышей), я ему так это спокойненько: «Не торопитесь, доктор, там, где я поработал, вам делать нечего».

Это вовсе не означало, что рассказчик, хотя и возвратившийся из госпиталя, действительно сделал это, так как любителей рассказывать о себе всякие уголовные небылицы с героическим уклоном, в лагере всегда хватало.