Чтение онлайн

Илл. 14. «Признали мы за благо…» Карикатура Ре-ми (Н.В.Ремизова).

Новый сатирикон. 1917. № 12. (март). С.5

Неудивительно, что такую оппозицию немецкого и русского монарха используют некоторые германские подданные и русские этнические немцы, отождествлявшие порой себя с Вильгельмом II (по крайней мере, в этом обвиняли их доносители).

Так, поселянин Самарской губернии 66-летний приказчик лесной пристани И.Д. Винтерголлер обвинялся в том, что в июле 1914 года, разговаривая с крестьянами о только что объявленной войне, он заявил: «Ваш Николай дурак, а наш Вильгельм умный человек». 15-летний поселянин Самарской губернии Е. Штейнле, рубивший в декабре 1914 года лес вместе с русскими крестьянами, заявил им: «Ваш ЦАРЬ воюет с гнилыми сухарями, а наш германский с колбасой и ветчиной». После этого он употребил площадное выражение по адресу русского государя. Вины, однако, он не признал, возможно, этот донос был ложным, однако упоминание о гнилых сухарях позволяет судить о распространенном общественном недовольстве снабжением армии, ответственность за которое возлагалась на царя. 28-летний поселянин той же губернии С.А. Гейль, призванный вскоре на военную службу, во время чтения газет при свидетелях многократно восхвалял германского императора, называя русского царя «карапузом» и «чертом» 501 .

По мнению русских националистов, именно так должны были думать российские этнические немцы, которых они поголовно обвиняли в нелояльности. Публицист А. Ренников, работавший в «Новом времени», был знаменит своим «немцеедством», именно он инициировал многие политические кампании, направленные против этнических немцев. Благодаря этой репутации эксперта, неустанно разоблачающего «германское засилье», он стал адресатом различных доносов: встревоженные русские патриоты именно ему направляли письма, в которых они с большим или меньшим основанием, а иногда и без всякого основания, обвиняли немецких подданных российского императора в неверности своему царю. Житель Новгородской губернии писал Ренникову в феврале 1915 года:

Близ ст. Ушаки Николаевской ж.д. находится имение покойного Кн[язя] Голицына, где проживает немец управляющий фон Казер. Местное население взвинчено против него невероятно, питаясь разными слухами. В конце концов, и местная полиция обратила на него внимание и произведенным ею дознанием подтвердилось, что Казер через прислуг распускает такие слухи, за которые русским не поздоровилось бы. Например, его рассказ, ставший достоянием полицейского протокола, после поездки в Царское Село, гласит: «Видел я Царскосельский Дворец, уж очень он хорош, и пригодится для нашего Вильгельма, а для Русского Царя довольно и одной комнаты с решеткой» 502 .

Для обвиняемых русскими патриотами немцев, в том числе и для некоторых немцев, бывших подданными царя, германский император является символом положительной этнической идентификации, по крайней мере именно так ситуацию изображают доносители.

Но и представители некоторых других этнических групп, не отождествлявшие себя с германским монархом, противопоставляли «способного» германского императора «неспособному» русскому царю.

Турецко-подданные братья Ф.А. и П.А. Фелекиди, проживавшие в Керчи, были обвинены в том, что весной и летом 1915 года они вели преступные разговоры с посетителями харчевни, владельцем которой был старший брат. Им приписывались следующие слова: «Вильгельм молодчина, а ваш ГОСУДАРЬ дурак»; «Вильгельм строит училища, а ваш ГОСУДАРЬ монопольки»; «Вот германский император умный, заранее все приготовил, и там все дешево, не так, как в России. Русский же ИМПЕРАТОР дурак, ничего не мог приготовить и ничего не знает». Впрочем, братья утверждали, что их оговорили доносители, имевшие с ними личные счеты 503 . Однако повторяемость обвинений в адрес царя показательна, очевидно, какие-то разговоры такого рода действительно имели место в керченской харчевне.

Мещанин Тирасполя еврей П.Л. Дубин был обвинен в том, что с лета 1914 по декабрь 1915 года он неоднократно оскорблял царя. Дубину, в частности, приписывались слова: «Разве нашему ГОСУДАРЮ воевать? ЕМУ только водкою торговать. ОН не знал снаряды подготовлять, а только смотрел за водкою, чтобы наши жидки не зарабатывали. Вильгельм 45 лет приготовлял, а теперь воюет, а наш людей мучит» 504 . В оскорблении чувствуется давняя обида на государя, монополизировавшего в свое время доходный промысел. Показательно, однако, что Дубин, в отличие от обвиняемых русских немцев, оскорбляя царя, предстает вместе с тем как русский патриот и даже как своеобразный монархист: он говорит о «нашем царе». В данном случае именно патриотическое негодование заставляет его совершить государственное преступление – оскорбить монарха, который плохо подготовил державу к войне.

Точно так же, движимые искренним патриотическим чувством, оскорбляли российского императора и некоторые русские крестьяне: Вильгельм II «сорок лет» готовился к войне, пушки изготавливал, да снаряды «отливал», а «наш» «пробочник» ничего не делал, только водкой торговал, «только шкальни открывал» (в некоторых случаях – «только церкви открывал», «только школы открывал» и т.д.). Иногда же русский император предстает как совершенно праздный человек: «… наш ЦАРЬ сидит за ….. а тот работает». Или, как сказал один сибирский крестьянин, отказавшийся жертвовать на Красный Крест, считая взносы в пользу общественной организации новым государственным налогом: «Немецкий царь знал, что ему надо, и 40 лет готовился к войне, а наш царь пьянствовал и по заведениям ходил» 505 .

Показателен и анекдот того времени, напечатанный, впрочем, уже после революции:

По Невскому идут ночью два студента и беседуют; один говорит между прочим:

– Дурак этот император…

Околоточный тут как тут:

– Вы что это говорите? О ком выражаетесь? О нашем Самодержце?

– Что вы! – хитрит студент. – Это я говорю об императоре Вильгельме!

– Ну, Вильгельм-то не дурак, – отпарировал околоточный. – Это вы врете! 506

Прием, использованный находчивым студентом, применяли и некоторые люди, обвиняемые в оскорблении русского царя, они утверждали, что речь в действительности шла о германском или австрийском императоре. Правда, и власти, расследовавшие их преступление, подобно бдительному околоточному из анекдота, им не очень верили.

В некоторых случаях дьяволизации Вильгельма II в официальной русской пропаганде противопоставлялась его сакрализация. Пьяный неграмотный 46-летний чернорабочий заявил в августе 1915 года: «НИКОЛАЙ только и занимается, что водку продает, а вот Вильгельм умный и святой человек, на исповедь призывает грешных» 507 .

Вильгельм олицетворял Германию, но иногда царь противопоставлялся не главе враждебного государства, а «германцу», «германцам», т.е. нации противника.

Для некоторых германских подданных, интернированных на территории России, это было предметом гордости. Во всяком случае, так передавали их слова доносители: «Что, русские? Мы, немцы, готовились к войне 40 лет, а ваше правительство только свои карманы набивает, и ЦАРЬ ваш дурак, все золото отдал Франции и Англии, а вас бумажками наделяет» 508 .

Но этот мотив прослеживается и в оскорблениях царя многими русскими крестьянами. Типичным было высказывание: «Германцы 40 лет готовились к войне и строили крепости, а наш царь водкой торговал и строил монопольки» 509 . Интересно, что «германцам» в данном случае противопоставляются не «русские», а «наш царь», ответственность за неподготовленность к войне возлагается не на всю нацию, а на императора. Очевидно, речь идет о персонификации, присущей монархическому сознанию, в центре которого постоянно была фигура «нашего царя», хорошего или плохого. Полное делегирование ответственности государю, присущее монархическому сознанию, в условиях кризиса влечет за собой и вывод о полной и исключительной персональной виновности монарха.

Этот мотив звучит и в других случаях оскорбления императора.

Еще в сентябре 1914 года малограмотный крестьянин Вятской губернии заявил в своей деревне: «Германец хорошо подготовился к войне, а наш ГОСУДАРЬ только вином торгует, и все у него подготовлено плохо». Мещанка Могилевской губернии Л.З. Рубинчик говорила о том же: «Нашему ГОСУДАРЮ не следовало войной заниматься: германец 40 лет к войне готовился, а наш – родимчик ЕГО убей – готовился шинковать, пробками занимался. Если бы ОН мне попался, я бы ЕГО, сукина сына, так вот так разорвала. ЕМУ не войною заниматься, а пробками, как ОН этим и раньше занимался» 510 .

Патриотическая тревога, усиливающаяся успехами «германца», провоцировала новые оскорбления императора. Неграмотный портной, выходец из крестьян, рассматривая карту военных действий, заявил: «Наш государь кули смолил и монопольку строил, а германец в это время крепости строил. Где же теперь Нашему ЦАРЮ взять германца» 511 .

Обвинения и оскорбления царя, сочетавшиеся с уважением к «германцу», иногда имели свою специфику в тех случаях, когда их авторами были женщины: «Наш ЦАРЬ – дурак, не заботился до войны, чтобы подготовиться к ней, как делал это германец, а только строил казенки, да какие-то театры, теперь дает пособия только солдатским женам, которые …… а другим матерям пособий не дает; делает это потому, что Его Мать и Жена ……… (площадная брань); уже лучше бы германец нас завоевал, народу лучше было бы, чем с таким ЦАРЕМ» 512 . Данный донос, возможно, был ложным, однако подобные обвинения в несправедливости распределения пособий, адресуемые Николаю II, были нередкими.