Чтение онлайн

Девушка лишь беспомощно наблюдала за Фрэнсисом, глядя ему в глаза, как будто таким образом могла хоть как-то повлиять на своего врага.

Затем викарий вынул платок из кармана пальто, свернул его и вложил Мэри в рот, завязав на затылке, так что говорить или кричать стало невозможно, и она должна была лежать здесь, ожидая следующего хода в игре. Закончив это, он помог девушке встать, ибо ноги ее были свободны и она могла идти, и отвел за гранитные валуны к склону холма.

— Мне приходится это делать, Мэри, ради нас обоих, — сказал он. — Когда прошлой ночью мы отправились в эту экспедицию, я не принял во внимание туман. Теперь, если я проиграю, то лишь из-за этого. Прислушайтесь, и вы поймете, почему я связал вас и почему ваше молчание все-таки может нас спасти.

Викарий стоял на самом краю, держа ее за руку и указывал вниз, на белый туман под ними.

— Слушайте, — повторил он. — У вас слух, должно быть, острее моего.

Теперь Мэри поняла, что, должно быть, проспала дольше, чем думала, потому что темнота над их головами уже рассеялась и наступило утро. Облака были низкие, они двигались по небу, как бы переплетенные с туманом, а на востоке слабый отсвет возвещал появление бледного, нерешительного солнца.

Туман по-прежнему был с ними и укрывал пустоши внизу, как белое одеяло. Девушка посмотрела туда, куда указывала его рука, но не увидела ничего, кроме тумана и мокрых стеблей вереска. Затем она прислушалась, как он велел, и издалека, из-под тумана донесся звук, похожий на плач или зов, прозвучавший, как призыв, в воздухе. Сначала он был слишком слаб и почти неразличим, и тон был странно высокий, не похожий на человеческий голос или на крики людей. Он приблизился, разрывая воздух с некоторым возбуждением, и Фрэнсис Дейви повернулся к Мэри. На его ресницах и волосах по-прежнему лежал белый туман.

— Знаете, что это такое? — спросил он.

Девушка посмотрела на него и покачала головой; да она и не смогла бы ему ответить, если бы даже могла говорить. Мэри никогда прежде не слышала такого звука. Тогда викарий улыбнулся медленной мрачной улыбкой, которая прорезала его лицо, как рана.

— Я слышал как-то раз, но совсем позабыл, что сквайр из Норт-Хилла держит у себя на псарне ищеек. Это очень плохо для нас обоих, Мэри, что я совершил такой промах.

Мэри все поняла и, внезапно осознав, что означает этот отдаленный яростный шум, взглянула на своего спутника. В глазах у нее был ужас. Затем она перевела взгляд на лошадей, стоявших по-прежнему спокойно у каменных плит.

— Да, — сказал викарий, следя за ее взглядом, — мы должны отвязать их и согнать вниз, на пустошь. Теперь они уже не могут нам служить, а только наведут на нас всю свору. Бедный Беспокойный, ты мог бы снова меня предать.

Мэри с тоской смотрела, как ее спутник отвязал коней и подвел их к крутому склону холма. Затем он нагнулся к земле, набрал в руки камней, и на конские бока посыпались удары, так что лошади, скользя и спотыкаясь, двинулись вперед сквозь мокрый папоротник, а потом, поскольку его бешеная атака продолжалась и инстинкт подтолкнул животных к действию, они бросились, храпя от страха, вниз по крутому склону холма, разбрасывая копытами камни и комья земли, и наконец исчезли из виду, поглощенные белыми туманами внизу. Лай собак теперь приблизился, напряженный и настойчивый, и Фрэнсис Дейви подбежал к Мэри, на ходу срывая с себя длинное черное пальто, которое путалось у него в коленях, и бросив шляпу в вереск.

— Скорей, — сказал он. — Друзья мы или враги, но опасность нам сейчас угрожает одинаковая.

Мэри карабкалась вверх по склону среди валунов и гранитных плит; викарий обхватил девушку рукой, потому что ее связанные руки затрудняли передвижение. Они пробирались среди расщелин и скал, по колено в мокром папоротнике и черном вереске, взбираясь все выше и выше, к великой вершине Ратфора. Здесь, на самом верху, гранит был чудовищно выщерблен, развернут и искривлен наподобие крыши, и Мэри легла под большой каменной плитой, едва дыша, вся в кровавых ссадинах, а священник поднимался выше, ища ногами опору в выбоинах камня. Затем он спустился к Мэри, и хотя она мотнула головой и показала знаком, что больше не может карабкаться, он наклонился и силой поднял девушку на ноги, разрезав ремень, связавший ей руки, и вырвав платок из ее рта.

— Тогда спасайся сама, если можешь! — крикнул он.

Глаза викария горели на бледном лице, а белые волосы развевались на ветру. Мэри из последних сил взобралась на плоский камень футах в десяти от поверхности, а он полез дальше и выше, и его тонкая черная фигура казалась пиявкой на гладкой поверхности скалы. Лай собак, сверхъестественный и жестокий, доносился снизу, из одеяла тумана, и к этому хору присоединились крики и возгласы людей; шум возбуждения наполнил воздух звуками и был тем более страшен, что оставался невидим. Облака быстро неслись по небу, и желтое зарево солнца всплывало над дымкой тумана. Туман расступился и рассеялся. Он поднялся с земли извилистым столбом дыма, его подхватили плывущие облака, и земля, которую он покрывал так долго, теперь смотрела в небо, бледная и возрожденная. Мэри глянула вниз, на склон холма; там черными точками стояли люди по колено в вереске, в сиянии солнечного света, а визгливо лающие собаки, красно-коричневые на фоне серого камня, бежали впереди них, как крысы среди валунов.

Преследователи быстро напали на их след. Их было человек пятьдесят, если не больше, все кричали и указывали на огромные глыбы камня. И по мере того, как они приближались, гвалт собак все громче отдавался в расщелинах и завывал в пещерах.

Облака рассеялись, как и туман, и над их головами засинел кусочек неба величиной с ладонь.

Вдруг раздался выкрик, и какой-то человек, стоявший на коленях в вереске, почти в пятидесяти ярдах от Мэри, поднял ружье на плечо и выстрелил.

Выстрел угодил в гранитный валун, не задев никого, и когда этот человек встал на ноги, Мэри увидела, что это Джем и что он ее не заметил.

Он выстрелил снова, и на этот раз пуля просвистела совсем рядом с ее ухом; девушка почувствовала на лице дуновение ее полета.

Собаки рыскали в папоротнике, и одна из них запрыгнула на выступ скалы прямо под нею; огромная морда, фыркая, обнюхивала камень. Тогда Джем выстрелил еще раз, и, оглянувшись, Мэри увидела высокую черную фигуру Фрэнсиса Дейви на фоне неба: он стоял на широкой каменной плите, похожей на алтарь, высоко у нее над головой. Викарий на миг застыл, как статуя, с развевающимися на ветру волосами; потом он раскинул руки, как птица раскрывает крылья для полета, и вдруг обмяк и упал вниз со своего гранитного пика на влажный, отсыревший вереск и мелкие осыпающиеся камни.

Стоял ясный морозный день начала января. Колеи и выбоины на большой дороге, обычно наполненные грязью или водой, покрылись тонкой коркой льда, а следы колес заиндевели.

Мороз наложил свою белую руку и на пустоши, и до самого горизонта они, бледные, неопределенного цвета, протянулись жалким контрастом ясному синему небу. Земля затвердела, и короткая трава хрустела под ногами, как галька. На родине Мэри, в краю зеленых изгородей солнце наверняка сейчас светит тепло, почти как весной, но здесь воздух был еще студеный, он щипал лицо, и повсюду на земле лежал суровый отпечаток зимы. Мэри одна шла по пустоши Двенадцати Апостолов. Резкий ветер бил ей в лицо, и она думала, как же так случилось, что Килмар слева от нее перестал быть грозным, и теперь он — всего лишь черный скалистый холм под синим небом. Возможно, тревога сделала ее слепой к красоте, и в сознании девушки перепутались человек и природа; суровость пустошей странно смешалась со страхом и ненавистью к дяде и трактиру «Ямайка». Пустоши оставались по-прежнему холодными, а холмы — одинокими, но их былая недоброжелательность исчезла, и теперь девушка могла бродить по ним с безразличием.

Теперь она была вольна отправиться куда пожелает, и ее мысли обратились к Хелфорду и зеленым долинам юга. На сердце у нее была странная, болезненная тоска по дому и по открытым, знакомым лицам.

Широкая река бежала от моря, и вода лизала отмели. Мэри с болью вспоминала каждый звук и запах, принадлежавший ей так долго, и то, как заводи ответвлялись от основного русла, будто непослушные дети, чтобы затеряться среди деревьев и претвориться в узкие тихо журчащие ручьи.

Леса давали приют усталым путникам, и была своя музыка в прохладном шелесте листвы летом, и можно было укрыться под голыми ветвями даже зимой. Мэри тосковала по птицам, летавшим среди деревьев. Она тосковала по уютным звукам фермы: квохтанью кур, громкому крику петуха и суетливому гоготу гусей. Она хотела снова почувствовать густой, теплый запах навоза в хлеву и ощутить теплое дыхание коров у себя на ладонях, услышать тяжелые шаги во дворе и лязг ведер у колодца. Она хотела прислониться к калитке и смотреть на деревенскую улицу, пожелать доброй ночи проходящему мимо другу и увидеть, как голубой дым вьется над трубами. Там были бы знакомые ей голоса, грубые, но нежные для ее уха, и смех звучал бы из окна чьей-то кухни. Мэри занялась бы делами своей фермы: вставала бы рано и носила воду из колодца, двигалась среди своего маленького стада легко и уверенно, гнула спину в трудах и считала бы усталость радостью и противоядием от боли. Она могла бы радоваться каждому времени года по-своему, и в ее душе воцарились бы мир и довольство. Она произошла из земли и вернулась бы к ней снова, связанная с ней корнями, как и ее предки. Хелфорд дал ей жизнь, и после смерти она снова стала бы его частью.

Одиночество большого значения не имело, и Мэри не принимала его в расчет. Тот, кто работает, не обращает внимания на то, что он один, он просто засыпает, когда день окончен. Она выбрала свой курс, и путь казался ясным и надежным. Мэри больше не будет мешкать, как всю эту неделю, слабая и нерешительная, а сообщит о своих намерениях Бассатам, когда вернется к полднику. Они были добры и засыпали ее предложениями — возможно, даже предложат остаться с ними хотя бы на зиму и, чтобы Мэри не чувствовала себя обузой, попробуют, очень тактично, нанять ее на какую-то должность в доме — скажем, смотреть за детьми, быть компаньонкой самой миссис Бассат.