Трамвай её желания
Шрифт:
– Не хотите сесть? – нежданно-негаданно предложила она незнакомцу. – Вон там, впереди, возле выхода, освободились два места.
Он молча кивнул и послушно двинулся в указанном направлении. Сел возле окна. Нино пристроилась рядышком.
– А я ведь и не спросила, как ваше имя, – полюбопытствовала она и тут же заподозрила, что он сейчас скажет «Георгий», ведь это, пожалуй, самое распространённое мужское имя в Грузии.
– Георгий…
Ну надо же, до чего я догадливая, вмиг пронеслось в её голове. А вслух она произнесла:
– Очень приятно, Георгий. А меня зовут Нино. Я, представляете, в первый раз в жизни кошелёк дома забыла. Такая досада. Обычно я не такая растеряха. Знаете, если бы не вы…
– Да ничего страшного, – парень смущённо улыбнулся. Правда, теперь он разглядывал девушку с некоторым интересом. Чудо, какой скромненький, заключила она. И уж точно, что умный и добрый. Ну сущий Мистер Немногословность. Болтливых людей она не любила, в особенности – болтливых парней.
Она и не заметила, как трамвай плавно подошёл к остановке. Георгий вдруг подскочил, ловко огибая колени Нино и сообщил:
– Извините, мне пора сходить.
– Ой, – всполошилась Нино, глянув в окно. – Мне тоже… уже…
Он ловко спрыгнул со ступеньки и протянул ей руку. Сердце Нино растаяло. Точно влюбилась, подумала она радостно. А потом железные двери гулко закрылись перед ними и гостеприимный вагон покатился по рельсам, раскачиваясь и набирая ход.
– Ну, я пойду, – неловко сказал парень. – Всего вам хорошего, Нино.
– И вам, – отозвалась она.
Он кивнул, развернулся и зашагал по тротуару вдоль по улице. Нино, растерянная, смотрела ему вслед так, словно не верила, что он уходит. Потом вздохнула. Ожидание чуда – отчаянное и безумное, но такое нелепое – таяло с каждой секундой. Рассчитывать больше было не на что.
Она в глубокой задумчивости направилась в другую сторону. И, с трудом сдерживая слёзы, уговаривала себя не терять голову, не разрушать свой прежний благополучный и спокойный мир, такой незыблемый и устойчивый, в котором ещё совсем недавно была счастлива. И всё же слабая надежда не покидала её, вопреки холодным и расчётливым доводам рассудка.
– Нино! – вдруг раздалось сзади.
Чуть не подпрыгнув от неожиданности, она обернулась. В её душе зажёгся свет. Георгий догонял её широкими шагами и вскоре оказался рядом.
– Знаете что? – выпалил он, задыхаясь. Нино смотрела на него снизу вверх и ждала. Догадывался ли он в эту минуту, что за этими большими глазами стоит личность со своим бескрайним космосом?
– Позвоните мне, если что, – сказал он ей тихим голосом. – Я там, на билете, номер записал.
С этими словами он что-то проворно вложил в карман её курточки и побежал обратно. Нино, на седьмом небе от счастья, глядела ему вслед, пока его фигура не растворилась в толпе прохожих.
А спустя мгновение, она, не веря собственным глазам, долго смотрела на ладонь, на которой, поблескивая серебряным замочком, лежал её маленький кожаный кошелёк. А из него торчал смятый трамвайный билет.
Мимо шли люди, поглощённые своими большими и маленькими проблемами, своими бедами и печалями, и им не было дела до Нино, как и ей теперь не было дела до них. Её больше не радовала тёплая весна, яркое солнце на голубом небосводе, буйное цветение природы и звонкое пение жаворонка. Потому что была она совершенно одна, а вокруг ни души – лишь тяжелая, неподвижная тишина, безответно поглотившая все краски и звуки жизни…
Неношеное платье
Время от времени старуха покашливала, и влажная мокрота протяжно хрипела у неё в бронхах, превращаясь в сладковатый слизистый комочек во рту. Она сидела в чёрной косынке перед гробом мужа и неотрывно теребила в руках носовой платок, часто поднося его к лицу и протирая уголком то глаза, то подрагивающие кончики губ, которые, казалось, вот-вот коснутся выпирающего подбородка. А порой медленно покачивалась в такт негромким, певучим причитаниям: «Ваня, милый ты мой, кровинушка! На кого ж ты меня покинул?! За что наказал? Теперь одна… Как же жить-то теперь?», и тогда солёные слёзы разъедали ей лицо, а мысли о трагической смерти мужа душили мучительно больно.
Чин отпевания подошёл к концу, но хромоногий дьячок в белой обожжённой рясе не ушёл: уселся себе в дальнем углу, отложил в сторонку дымящееся кадило и тихим однообразным голосом читал псалтырь. Дверь, как положено в таких случаях, была нараспашку и народ всё шёл и шёл: как-никак, а село у них большое. Одна толпа сменяла другую: одни шли, чтоб отдать последний поклон гробу, другие, чтобы поглазеть, как покоится в нём Иван. Крепкий мужчина, облачённый в новый тёмный пиджак, лежал, накрытый белой простынёй, с ликом Спасителя на груди, безвольно зажав погребальный крест в восковых руках. Слабый мерцающий огонёк свечи бросал косые лучи на его заострившийся нос и загорелый морщинистый лоб с насупленными бровями: он словно сердился на тех, кто уложил его в эту окроплённую святой водой холодную некрашеную домовину, сколоченную из свежеструганных сосновых досок.
Сельские бабы, только ступив в дом, принимались голосить с самого порога. Мужики же поначалу копошились в сенях, топали валенками, сбивая с них снег, затем украдкой заглядывали в горницу, где проходило прощание, жались по углам, больше удивлённые и испуганные, чем огорчённые. Входили бочком и, бросая несмелые взгляды на Ивана, торопливо скидывали шапки, крестились на иконы, обкладывали гроб мокрым, колючим еловым лапником и, оборачиваясь, сочувствие вдове выражали. Бабы рассаживались на лавках, что стояли полукругом перед гробом, пускали слезу, а потом удручённо головами в косыночках мотали и о чём-то шептались меж собой. Кто-то из них обронил, что, мол, рановато Иван отдал Богу душу, дюжий был мужик, мог бы ещё жить да жить. Вдова не повернула головы: всё шевелила губами немые причитания да теребила платок.
Глядь, в дом вбежал полоумный Васька-заморыш, ногами к гробу засеменил и раз – что-то сунул в ноги покойному.
– Эй, Васька, ты чё учудил, дуралей? – хмуро спросил сосед, наклонившись и дохнув табачищем с лёгким перегаром, когда тот примостился рядом.
– Да Васька чё? Васька всё село обежал, нигде цветов нету. Непогодица. Все Ваську журят, а Васька Ивану шоколадку…
В какой-то момент ей показалось, что покойник тяжело вздохнул, и от неожиданности она вздрогнула всем телом, едва не лишившись чувств. Зашлась родимая затяжным кашлем, закрыв рот рукавом и так давясь горлом, будто её рвало.
– Худо мне, Клава, – произнесла она, едва успокоившись.
– Дак это с непривычки, Люда, – закивала соседка, махнув рукой. – Уж на что я привычная – ведь мужа, брата и сына схоронить успела – и то… Вот я тебе ща водицы подам, даст Бог полегчает. Изморилась ты, два дня не пимши, не емши, кишка кишке, поди, кукиш кажет. И глаза все вконец выплакала, горемычная… Ты того, ступай, поешь малость, а мне идти надоть, скотинка некормленая ждёт.
Права была Клавдия – Люда с головой ушла в своё горе. Как прознала про мужа, так ноги и подкосились, ничком на пол рухнула и забилась, завыла как собака. Клавка, которая прибежала на этот вой, смотрела на неё и, поди, думала, что Людка сошла с ума. Она не смыкала глаз вторые сутки кряду: пока покойник в доме, надобно держать всенощную. Иван работал дежурным электромонтёром, спешил по вызову устранять всякие неполадки. Всё твердил, что без электрика в жизни – ни туды и ни сюды. Электрик, он ведь всё может: захочет – свет зажжёт, захочет – погасит, короткое замыкание может удлинить, а длинное – укоротить. Выходит, без электрика миру хана придёт. А тут током его и убило, пока был на халтурке у Валентины. У той завсегда что-нибудь не так, как у людей. Живёт, говорят, одна, без детей, без мужа. Дом старый, от бабки остался. В нём то утюг заискрит, то розетка в стене задымится, то пробки к чертям вылетят, а то и проводка дотла сгорит. Вот Иван по доброте душевной и пособляет ей. А в этот раз Валькин телевизор чинить полез, безбашенный, так его на месте как шандарахнуло. На смерть! В морге сказали, что под градусом был да лыка не вязал, и кончился без мучений – моргнуть не успел.