Чтение онлайн

Глава 3

Ева

Последние полторы недели я ничего не делаю. Я чувствую, будто мир сжимается вокруг меня, и нет света в конце тоннеля. Тяжесть сковывает мою грудь. Такое ощущение, что каждый вдох душит меня все сильнее, но я стараюсь бороться с этим.

Я не могу есть.

Я не могу спать.

Я не могу больше это выносить. Что-то нужно делать.

Я опускаю взгляд на визитку доктора Монтгомери и задаюсь вопросом, как это будет — сидеть перед ним и открывать свою душу. Карточка начинает изнашиваться, края мнутся от бесчисленного количества раз, когда я сжимаю ее в руках. Должна ли я позвонить ему? Похоже, он знал, о чем говорил, но в то же время я не уверена, что это подойдет мне. Я не уверена, что хочу смотреть в его глаза, и позволить ему увидеть мою слабость.

С тех пор как я вернулась из больницы домой, мне стали сниться кошмары, которые погружают меня в безысходность и страх. Каждую ночь я молюсь о спокойствии в душе, но как только приходит сон, появляется множество образов, запахов, и они чувствуются настолько четкими, близкими, реальными, словно нападают на меня. Они проникают ко мне каждую ночь, и я просыпаюсь в поту и слезах. Но я знаю, что кошмары всегда найдут меня. У меня нет выбора.

Сегодня утром, после ужасной ночи, когда я ворочалась и ворочалась, меня разбудил звук разбитого стекла, вырвав из тумана очередного кошмара.

— Черт, черт, дерьмо, — слышу я, пока иду по ковровой дорожке из коридора на кухню.

Я нахожу Сидни на полу, подбирающую кусочки моей любимой кофейной кружки. Я не могу не рассмеяться над иронией. Все разваливается на куски. Так почему бы не добавить сюда мою кружку?

Она оборачивается на звук моего смеха.

— О Боже, мне так жаль. Я пыталась сделать тебе чашку кофе, но случайно сбила ее со столешницы.

— Не беспокойся об этом, — я стараюсь послать ей ободряющую улыбку. — Серьезно, Сид. Это всего лишь кружка.

Кивая, она встает, отправляет осколки стекла в мусорное ведро, а затем поворачивается к шкафу и достает другую чашку.

— Хочешь немного кофе?

— Конечно, спасибо, — говорю я, пока она наливает кофе.

— Итак, какие планы на сегодня?

Сидни выдвигает стул и занимает место за столом.

— Мне нужно позвонить маме, узнать, нужно ли ей что-нибудь. Это, пожалуй, все.

Губы Сидни превращаются в жесткую линию.

— Я буду в порядке, — пытаюсь успокоить ее, но она все понимает, поэтому беспокоится обо мне.

Общение с мамой эмоционально истощает меня в обычные дни, и в моем нынешнем состоянии, я не уверена, что выдержу разговор с ней. Но я должна.

Я делаю еще один глоток и встаю из-за стола, беру свой телефон и набираю номер. Мама берет трубку после первого гудка, как будто она в отчаянии ждала, что кто-нибудь услышит ее невроз.

— Ева, — стонет она.

— Мама, что случилось? Ты в порядке?

Я знаю, что с ней все в порядке, но она никогда не признается. Ее мнительность не знает пределов. Я слышу это в каждом вдохе, который она делает.

— У меня кружится голова, и я не могу двигаться. Как будто мое лицо онемело. Возможно у меня...

— С тобой ничего не случится, мама.

— Откуда ты знаешь? А вдруг случится. У меня очень медленно бьется сердце...

— Ты что-нибудь принимала?

— Только мой инсулин.

Так вот в чем дело. У моей мамы нет сахарного диабета. У нее «самодиагностика» с достаточным количеством денег и доктором-шарлатаном, благодаря которому теперь у нее появился инсулин для лечения недуга, которого у нее никогда не было.

— Сейчас приеду.

Прикусив губу, чувствую кровь. Медный вкус пропитывает мой язык, когда я облизываю губы. Я недостаточно сильна, чтобы разбираться с этим сейчас, но это от меня уже не зависит. Я — все, что у нее есть.

Через час я уже нахожусь в верхнем Ист-Сайде, в квартире моей мамы. Все мое тело в напряжении. Квартира Ричарда находится в том же здании, и часть меня чувствует пустоту, зная, что я не могу зайти и увидеть его.

Я захожу в гостиную мамы, но она пуста, поэтому я прохожу в спальню, где нахожу ее полуодетой и растрепанной. Макияж на ее лице размазан, глаза закрыты.

— Мама, ты в порядке? — я бросаюсь к ней с ее стороны кровати, схватив за руку, проверяю пульс.

Она стонет при моем прикосновении.

— Холодно, — бормочет она.

— Мама, ты можешь открыть глаза?

Она открывает, но я не вижу сразу в них четкости, ее взгляд расфокусирован.

— Ты принимала что-нибудь еще, мама?

— Ни-ничего.

— Мама, что ты ещё принимала?

— Ничего, — она бормочет. — Просто мой инсулин.

И я понимаю, что уровень сахара у нее в крови опасно низок. Я выбегаю из комнаты на кухню, чтобы налить немного апельсинового сока. Когда возвращаюсь, с моей помощью мама его выпивает. В течение нескольких минут к ее щекам возвращается цвет.

Прием инсулина может убить мою маму, потому что уровень сахара у нее и так недостаточно высок, чтобы снижать его. Я хочу кричать, но сдерживаю себя. Вместо этого, я забираюсь на кровать и укачиваю ее.

Протянув руку, я глажу ее лицо, и она бормочет в ответ непонятные слова. Я не знаю, что происходит сегодня с моей мамой. Но вижу, что сегодня хуже, чем обычно. Как правило, большинство из болезней — просто плод ее воображения. Они находятся в ее голове и питают страх, который живет там. Но в этот раз она в действительности выглядит как психически больная. С ней все тяжелее справляться. В такие дни, как сегодня, для моей мамы нет никакого успокоения. В такие дни, как сегодня, не следует задавать вопросы или надеяться выяснить истину. В такие дни, как сегодня, я просто обязана лечить симптомы и молиться, чтобы это побыстрее прошло.

Она мирно лежит в моих руках, и, на мгновение, у меня в груди замирает сердце.

Все должно быть не так. Это она должна укачивать меня, успокаивая, а не наоборот. Это она должна проявлять материнскую заботу.

Чувствую усталость к тому времени, когда возвращаюсь в свою квартиру. В моем теле болит каждый мускул. Направляюсь в гостиную, располагаюсь на мягком белом диване, который примыкает к стене. Это была наша первая совместная покупка, когда мы стали жить вместе два года назад, и по сей день, он предоставляет собой убежище после моих визитов к маме. Откидываюсь назад и закрываю свои усталые глаза. Они горят от всех слез, пролитых за последнюю неделю. Как наждачная бумага, шлифующая древесину, они напоминают мне обо всех дефектах, которые мне нужно сгладить.

— Как все прошло у твоей мамы? — спрашивает Сидни, неторопливо перемещаясь по гостиной.

— Не очень хорошо, — я выдыхаю со стоном, запускаю руки в свои волосы и тяну назад.

— Что происходит?

— Она больна, — опускаю руки на колени.

Сидни знает, что это означает. Сегодня это головокружение, на прошлой неделе это была язва желудка, а неделю до того — тромб. Я с трудом глотаю, и знакомая тревога начинает свой путь в мою кровь.

— У нее реакция после приема инсулина. Он сделал ее слабой и вялой.