Чтение онлайн

– Человеколюбие и адская машина. Что же спасёт? – Достоевский вздрогнул. – Дети – вот что меня спасает. Любовь их спасает, – Достоевский встал. – Я открою вам. Вы поймёте. Это же плоть от плоти.

Он отодвинул этажерку от стены. В стене была дверца, обклеенная такими же обоями, как и вся стена. Достоевский открыл её. За ней была древняя массивная дверь. Достоевский толкнул дверь, она легко поддалась. За ней плавало сумеречное пространство. Плавно колеблясь, оно надвигалось на дверь и уходило в стороны. Что-то прояснялось, подплывая к двери. Сначала проступила тонкая сеть, подобная бесконечно разветвлённой паутине. Затем – очертания множества фигур, и стали видны глаза. Все фигуры переплетались этой бесконечной паутиной. Они уплывали в стороны, и только две фигурки подплыли близко к двери – так, что можно было их разглядеть. Я понял, что эта разветвлённая паутина – нервные переплетения или что-то вроде них. В одной фигурке угадывалась девочка, в другой – мальчик. Фигурка мальчика была небольшая, а девочки – совсем крошечная. Достоевский протянул к ним руки. Глаза детей были приоткрыты и смотрели, как будто сквозь сон. Их фигурки выглядели невесомыми, и сквозь них проходили колебания пространства.

– Вот, – сказал Достоевский, – это Софьюшка и Алёша. Они не отпускают меня. Помните духов? Взрослых духов? Они впускали в себя духов маленьких, рано умерших детей, и через себя учили их взрослеть. А меня учат Софьюшка и Алёша оттуда – из последней обители. Они впускают меня к себе – в свою маленькую детскую любовь. Потому я и пишу о ней. Но я и боюсь. Я многому верю. Я знаю, что скоро умру, а любимые дети часто идут следом, и что моя любовь потянет за собой Любашу. Я боюсь этого.

Глаза детей открылись полностью. Они смотрели на отца. Движение пространства остановилось. Лишь колебания продолжали идти сквозь фигурки. Но вот пространство поплыло обратно. Мы подошли вплотную к двери, и нас потянуло туда. Мы схватились за Достоевского.

– Не бойтесь, – сказал он, но мы уже теряли контроль. Нами овладел ужас. Никто из нас не был к этому готов. Мы закричали и кинулись прочь в ночной Петербург.

Утром отправились в Москву. В общем вагоне у меня украли фотоаппарат. Я сокрушался о потере кадра с Достоевским, но позже в книгах его исследователей часто встречал тот снимок. Он всё-таки сохранился.

Мы ехали без билетов. Молодой человек, как я понял, принадлежал к бедному студенчеству, а мои деньги значения не имели, хотя и были с двуглавым орлом. Нас скоро высадили. Я и молодой человек сидели в маленьком зале станции Астапово. Недалеко от нас полусидел, полулежал старик с белой бородой. Он покашливал, и, по-видимому, сильно простудился. Это был Толстой. Переглянувшись, мы подсели ближе.

– Лев Николаевич, вам плохо? – молодой человек попытался помочь ему сесть ровно.

– Что эти стервецы пишут, – тихо произнёс Толстой. – Вот, купил по пути сюда. Любуйтесь, – он показал газетный лист с заголовком: «Толстой – лев русской словесности».

– Не обращайте внимания, – успокоил молодой человек. – Это уездный листок. Им лишь бы на себя внимание обратить.

– Не по правде живут, – жаловался Толстой. – Затхло всюду. Я приказал «Карамазовых» выслать. Не знаете, доставили уже?

– Мы не в курсе, – ответил молодой человек. – Но если б знали, у автора попросили. Да вам домой надо, Лев Николаевич. Софья Андреевна беспокоиться будет.

– Вот новая моя религия человеческому развитию соответствовать должна была, – тихо продолжал Толстой. – Религия Христа, но без веры и таинственности, практическая религия без будущего блаженства. Да, божественная, но без веры, – Толстой потянул нас за руки к себе. – А где Таинство, а? – он притянул нас к самой бороде. – Я надежду убил на личное бессмертие. Как там в «Карамазовых»: «Хочу жить для бессмертия, а половинного компромисса не принимаю». Вот как!

– Вам домой надо, – настаивал молодой человек.

– Затхло всюду. Попов гнать, – Толстой уже не обращал на нас внимания.

– Оставьте его, – сказал я молодому человеку.

– Да что это вы! – возмутился тот.

– Оставьте, это бесполезно.

– Да почём вы знаете!

– Знаю.

– Я побегу за доктором, – молодой человек убежал.

Толстой впал в забытьё. К станции подошёл поезд. На перрон сошли несколько человек – полицейские чины и люди в штатском. Все они направились внутрь станционного здания. Я отошёл в угол, пропустил их и устремился к вагону.

Я всё же попал в Москву. Это было ночью, и ночь была красивой. Я взобрался по пожарной лестнице на высотный дом где-то на Тверской – понаблюдать за разливом огней. Сел на край крыши, свесил ноги и болтал ими над ночным проспектом.

Стало едва светать, и из люка, ведущего с чердака на крышу, послышался шум. Ломали замок. Дверца приоткрылась, и в ней показался человек в чёрной маске, с большой сумкой через плечо. Я догадался, что это киллер выходит на исходную позицию. Спрятаться мне некуда. Я же ему очень мешал. Я свесился за край крыши, чтобы он меня, по крайней мере, не сразу заметил, и стал быстро придумывать заклинание, стремясь превратиться в кого-нибудь очень маленького, и придумал вот что:

Через мгновение я был не выше спички.

Киллер достал из сумки разборную винтовку с оптическим прицелом и стал монтировать. Я тихо подкрался и спрятался за оптический прицел, лежащий пока отдельно. Первый луч солнца заявил о себе. Небо становилось рассветно-очарованным. Я подумал: почему я должен стать свидетелем чьей-то гибели в эти чудесные рассветные минуты? Сейчас неважно, кто цель киллера – олигарх или держатель ларьков. Меня это нисколько не интересовало. Меня смущало то, что он испортит мне ощущение прихода нового дня. Вой сирен, кровь на асфальте – всё надоело. Пусть будет просто солнечный день. И я решил помешать ему. Я с трудом, но всё же втиснулся внутрь оптического прицела. Киллер закрепил прицел на винтовке и прильнул к нему. Я встал внутри прицела во весь свой маленький рост и прильнул со своей стороны к стеклу. Киллер слегка отпрянул, недоумевая. Затем он снова припал к прицелу. Я видел его огромный – выпуклый, как у лошади, – глаз. В это время, вероятно, появился тот, за кем он охотился. Киллер напрягся и стал медленно водить винтовку. Я забегал внутри прицела, стараясь закрыть ему перекрестие. Киллер сильно затряс винтовку, пытаясь меня нейтрализовать, и снова припал к оптике. Я сделал вид, что лежу без движения. Киллер изготовился к стрельбе. Я вскочил и стал быстро дышать на стекло прицела. Стекло запотело. Пока киллер совершенно напрасно тёр стекло, я снял штаны и принялся мочиться. Струя просочилась сквозь крепления прицела и попала киллеру на руки. Он отдёрнул руки, обтирая их об куртку. Затем быстро схватил винтовку и наскоро прицелился, но его цель уже скрылась. Он отсоединил прицел и швырнул с крыши. Я летел вниз в сверкающей на солнце оптике и ни о чём не жалел. Большая серая ворона схватила на лету прицел и полетела с ним на какой-то чердак. Она заглянула внутрь прицела, и её глаз показался мне огромным и лошадино-выпуклым. Ворона заметила меня и стала долбить клювом стекло. Стекло разбилось. Ворона, окрылённая успехом, громко каркнула три раза, я выскочил и принял прежние размеры.

Я добирался на метро до главной площади страны. Рядом со мной сидела девушка, держа в руках тоненькую книжку с названием «Литературные кроссворды». Одно задание я прочитал. Оно выглядело так: «Великий русский поэт, сын суки и потомка каннибалов».

Красная площадь. Утро. Православный коммунист выводил красной струёй из баллончика на мавзолее: ТЕБЕ ГОВОРЮ, ВСТАНЬ

ИДИ ВОН

ВОЗЬМИ ПОСТЕЛЬ СВОЮ И ХОДИ

На крыше ГУМа горела бегущая строка, а внутри её дублировал приятный женский голос из динамика: НЕ СОБИРАЙТЕ СЕБЕ СОКРОВИЩ НА ЗЕМЛЕ, ГДЕ МОЛЬ И РЖА ИСТРЕБЛЯЮТ И ГДЕ ВОРЫ ПОДКАПЫВАЮТ И КРАДУТ. НЕ ЗАБОТЬТЕСЬ, ЧТО ВАМ ЕСТЬ И ЧТО ПИТЬ, НИ ДЛЯ ТЕЛА ВАШЕГО – ВО ЧТО ОДЕТЬСЯ.

Далее шёл перечень товаров, цены и реклама.

На площади царило оживление: президент пытался говорить с обступившим его народом. Я пробрался поближе. На майке президента виднелась надпись: ЧТО ЕСТЬ ИСТИНА.

Люди кричали: «Нам плохо! Надо бы лучше!». Что-то предлагали. Вдруг президент громко сказал:

– Бандерлоги! Фу ты, чёрт, – соотечественники! Знаете что! Пойдёмте в музей, я покажу вам новый экспонат.

Толпа ринулась за ним, заполняя музейные коридоры. Президент вошёл в самый большой зал и поднялся на балкон. В зале стояла гигантская русская тройка. Кони выглядели спящими. Возницы не было.

– Вот, – сказал президент, указывая на тройку. – Усмирили. Хватит ей носиться, ужас наводить. Пусть здесь стоит. Но я хочу вам сказать, – президент сошёл с балкончика по узенькому мостку, зависшему над сиденьем брички, – что если вы все будете жить плохо – пьянствовать, воровать, не платить налоги, то тройка эта долго не выстоит на месте, а рванётся вихрем и пройдётся по вашим нерадивым головам, пока у вас в очах не зарябит. И я эту тройку не удержу, да и удерживать не буду! Так что ступайте и не балуйте.