Чтение онлайн

– У меня не горчит, – радостно сказал Чакон. – Меня не схватят. А тебе она что сказала?

– Все хорошо, – ответила Сульписия. – Знаешь, у меня у самой одно платье. Юбку я тебе дам, а шали второй нету. Здесь у меня соседка есть. Подожди, Эктор, сейчас приду. Я ей как-то одолжила мешок картошки. Она мне даст какую-нибудь тряпицу.

Сульписия вернулась через полчаса и принесла старую синюю шаль и разъеденную дождями фетровую шляпу. Храбрец Чакон переоделся женщиной.

– Сходи, Сульписия, на площадь, – сказал он. – Купи чего-нибудь.

Она вернулась в испуге.

– Дело плохо, Чакон. Кабрера меня заметил.

Чакон перестал жевать.

– Как это?

– Остановил меня и говорит: «Ты что тут делаешь? Чего в такое время ходишь?»

– А ты что?

– Иду, мол, из Серро-де-Паско, ищу, где переночевать. А он с меня шляпу снял и спрашивает: «Ты часом не Эктор Чакон?»

– Как же мне быть?

– Пойдешь в город – изловят. Ты лучше беги.

– Я домой пойду.

– Домой?

– Меня ищут в горах. Им и не примерещится, что я дома прячусь.

Худой, скуластый, обросший человек смотрел на Сульписию, и она видела в последний раз его обожженное бедами лицо.

Молнии скрестились в полночном небе. Чакон скользнул в свою дверь и увидел опаленное страхом лицо Игнасии. «Это я, Эктор», – шепнул он, но ясно понял, что страх не прошел. Не зажигая света, он дополз до овчины, одной рукой спуская штаны, и не успела Игнасия сказать слово, как он был рядом.

Лишь когда занялась заря, они разомкнули объятья, Эктор присел на овчине и закурил.

– Что с тобой, Игнасия?

– Ты все думаешь вершить руд?

– Я не отступлю до конца.

– Все у нас боятся. Жандармы теперь чуть ли не в миску лезут.

– Придется вам привыкать.

– Что ты сделаешь один? Тебя убьют. Кто за детьми присмотрит?

– Убьют – умру. Не убьют – жив буду. Такая уж моя судьба.

Сигарета обжигала ее, как его горящий взор.

– Я не могу отступить. Теперь бороться надо насмерть, до последней капли крови.

– Ты очень изменился, Чакон. Я тебя не узнаю.

– Я с богатыми не полажу. Они плохие люди. В тюрьме, говоришь, умру? Лучше уж в схватке,…

– Слушай, Чакон, картошка поспела, пора ее складывать в сарай. Дети гуляют, все я одна, – устало говорила Игнасия, – без мужа.

– Я тебе помогу. Я дома останусь.

– Здесь тебя не ищут. Жандармы ходят к твоим бабам.

– У них, у бедняг, мужей забрали, вот они мне и помогают.

– Светает, Эктор. Ты устал. Я тебе поесть сготовлю, а ты поспи. Как ты там спишь по чужим домам?

– Бывает, на ходу сплю.

– Вот и отдохни.

– Я посплю, а потом картошкой займусь.

– А я схожу в лавочку. Я скоро.

Но скоро пришла не она, а славная жандармерия, Здесь авторы его жития не совсем согласны: те, кто хотят его допечь, нашептывают, что предала его Игнасия, и даже утверждают, будто по нищете своей она в то дождливое утро протянула руку за пригоршней красновато-желтых бумажек. Ремихио с этим не согласен и, оправившись от припадка (а ему все хуже, он чуть не каждый день бьется в пене), говорит: «Это его дочка Хуана». Неужели правда? «Ее мужа забирали в солдаты, – говорит горбун. – Ему было под тридцать, но они ему годы сбавили. А Хуана поменяла его на отца. Я сам видел в списке его имя». Этого быть не может. Военные не подпускали Ремихио к бумагам, он у них только мусор выносил.

Чакон барахтался в тяжелом, страшном сне. Он месяцы не спал под настоящей крышей. Ему снилось, что его колет острый шип. Он поднял ногу и рассмотрел, ступню. Она была вся в камешках, как маис в зернах, и он их обобрал, но оказалось, что ни мяса, ни кости нет – пустая кожа. Он очень устал и проснулся лишь тогда, когда завыли псы и загрохотали выстрелы. Он открыл глаза. В окошко сарая ударялись пули. Дом окружали жандармы. Чтобы его напугать, они стреляли целый час, а он сидел, притаившись за мешками, и слушал, как щелкают пули о дерево. К полудню выстрелы стали реже и над перепуганной Янакочей нависла искусанная псами тишина. Эктор прильнул к щели между досками.

– Чакон! – кричали жандармы. – Не стреляй, тут дети.

Глаза, способные разглядеть ящерицу в безлунной ночи, разглядели за школьными фартучками девять жандармов и дюжину стрелков. Некоторых он узнал, взглянул на свой револьвер и взвесил на руке мешочек с пулями.

– А, черт!

– Эй ты! – крикнул Кабрера. – Не будешь стрелять – не убьем!

Эктор приоткрыл окно и заморгал от яркого света. Он увидел Янакочу, пастбища, путь в Уараутамбо, морду гнедого, предостереженья Пис-писа, неудавшийся мятеж однокопытных, тридцать лет тюрьмы, нацеленные дула винтовок и пошел до ступенькам вниз.

Сержант Кабрера смотрел на него с восторгом, со злобой, с завистью.

– Вот ты и оступился! – кричал он. – Нашлась, на тебя управа!

Старик увидел кровли селенья и остановился. За пятьдесят тысяч дней до этого остановился здесь и генерал Боливар, прежде чем войти в Ранкас. Боливар хотел Свободы, Равенства, Братства. Хитёр, однако! Мы получили Пехоту, Кавалерию и Пушки. Фортунато, еле дыша, бежал по улочке, и, глядя на его побелевшее лицо, люди видели беду.

– Идут! Солдаты идут!

Он хватал воздух широко открытым ртом.

– Откуда?

– Через Парью.

Он опустился. на землю. Примерно за пятьдесят тысяч дней до этого майора Расури, через пять суток возглавившего прославленную «атаку перуанских гусаров», чуть не лягнул конь, испугавшийся яркой бабочки.

– Пресвятая дева, помоги!

– Пробил наш час!

– Надо что-то делать…

– Перебьют нас как собак!

– Почему это перебьют? Солдаты защищать нас должны, а не убивать.

– Где выборный? – спросил Фортунато.

Люди бестолково метались по площади, и ему невольно представились мухи, одуревшие от яркого света.

– Мы не мухи, – громко сказал он.

– Ты что, Фортунато?

Теодоро Сантьяго завел свое:

– Все за грехи! Почему алтарь не доделали? На пакости денег хватало, а богу – шиш? Бога забыли! Грешники вы, распутники нечестивцы!

– Заткнись!

– Бесстыдники, бога не боитесь! На колени!