Чтение онлайн

Болезнь и смерть 11 июня 1928 г. жены, скончавшейся от рака, а также категорический отказ Москвы в заграничной командировке, которой он безуспешно добивался с 1927 г.{81}, тяжело отразились на самочувствии С. Ф. Платонова. Из тягостного внутреннего состояния его отчасти вывело участие в организованной в июле 1928 г. германским Обществом изучения Восточной Европы Неделе русских историков в Берлине. Правда, старый недоброжелатель С. Ф. Платонова М. Н. Покровский был против его участия в Неделе и согласился на его включение в состав советской делегации лишь в последний момент благодаря требованиям немецких ученых, в частности профессора Ионаса.

Осознание С. Ф. Платоновым логического конца своей административной и научной карьеры просматривается в это время в его переписке с Ф. А. Брауном, к которому он прямо писал о своей мечте «освободиться от всех своих должностей, кроме Археографической комиссии»{82}.

Но покойной старости, на что вправе, казалось бы, был рассчитывать С. Ф. Платонов, не получилось. Неожиданное избрание С. Ф. Платонова 7 марта 1929 г. академиком-секретарем отделения гуманитарных наук АН СССР — избрание, которому он не мог или не захотел противиться, не только положило конец этим планам, но и окунуло престарелого академика в водоворот событий, выплыть из которого ему уже не удалось.

Конечно же, русская национальная историография 1920-х гг. — это не один только Платонов и его школа. И тот факт, что после некоторого раздумья, продолжавшегося целых 8 месяцев (с января по август 1930 года), к «делу С. Ф. Платонова» решено было пристегнуть и ряд московских историков, о чем еще пойдет у нас речь, только подтверждает эту мысль. Однако на лидерство в исторической науке никто из них, в отличие от С. Ф. Платонова, не претендовал и тем влиянием и административным ресурсом, которые имел в 1920-е годы С. Ф. Платонов, не обладал.

Поводом для разгрома русской национальной исторической науки стала так называемая Академическая история начала 1929 г., связанная с забаллотированием на Общем собрании Академии наук кандидатур трех кандидатов, о чем у нас еще пойдет речь. Однако тогда в январе — феврале 1929 г. руководству Академии удалось разрядить обстановку и до арестов академиков дело не дошло. Совсем другое дело — «Архивная история», связанная с обнаружением в октябре 1929 г. в ряде учреждений Академии наук (БАН, Археографическая комиссия, Пушкинский Дом) не подлежащих там хранению важных с общественно-политической точки зрения архивных документов. Она позволила обвинить ее руководство, и прежде всего академика-секретаря Отделения гуманитарных наук Академии С. Ф. Платонова, в сознательном «припрятывании архивных материалов от советской власти и их «сбережении» для ожидаемого ими монархического хозяина России»{83}.

Отставка и последующий арест С. Ф. Платонова и историков его круга привели к тому, что «Архивная история» быстро переросла в «дело» о якобы созданной 70-летним С. Ф. Платоновым в недрах Академии крупной «контрреволюционной» организации — «Союза борьбы за возрождение свободной России». И «Архивной», и «Академической» историям было суждено, таким образом, сыграть важную роль прелюдии к «делу» С. Ф. Платонова, как своеобразного введения к нему.

Первые попытки осмысления случившегося были предприняты эмигрантской историографией. Особую активность в этом отношении проявлял оказавшийся после Великой Отечественной войны за границей один из однодельцев С. Ф. Платонова — архивист С. В. Сигрист{84} (Алексей Беломоров, Алексей Ростов). Что касается советских историков, то ввиду закрытости архивов и «неактуальности» этой темы после разгрома школы М. Н. Покровского, серьезный разговор об «Академической» или «Архивной» истории стал возможен только в конце 1980-х — начале 1990-х гг. Пошел же он — и это тоже характерная черта нашего времени — по сугубо западной, эмигрантской схеме. А схема эта проста: с одной стороны, «нехорошие» большевики с их тоталитаризмом и командно-административной системой, стремящиеся во что бы то ни стало подчинить, даже погубить науку, а с другой — «хорошая» Академия, грудью ставшая на защиту академических свобод.

Характерна в этом отношении большая статья члена общества «Мемориал» Ф. Ф. Перченка (ныне покойного) — «Академия наук на «великом переломе»», опубликованная в 1991 г. в сборнике «Звенья». Правда, в отличие от своего американского коллеги А. Е. Левина, Ф. Ф. Перченок не договорился до того, чтобы всерьез ставить вопрос о личной заинтересованности в фабрикации «дела» И. В. Сталина, который якобы страшно боялся, что в спрятанных в Академии архивах могут оказаться документы о его службе в качестве агента царской охранки{85}.

Тем не менее общий вывод исследователя корректным назвать трудно. Слишком уж сильно отдает он публицистикой «перестроечного» периода нашей современной истории. «Дело АН, как мы понимаем, — писал он, — было составной частью гигантского плана, спущенного ОГПУ, согласно которому на открытые процессы 1930–1931 годов должны были быть выведены последовательно все слои русской интеллигенции, точнее, той ее части, которая в течение 1920-х годов, сотрудничая с новой властью, сохраняла при этом определенную независимость от нее»{86}.

Фантазии А. Е. Левина получили, к счастью, достойный отпор со стороны Н. С. Розенталя{87}. Гораздо сложнее обстоит дело с фантазиями Ф. Ф. Перченка. Правда, еще в 1989 году автор этих строк попытался показать, что не Политбюро, а историки школы М. Н. Покровского — вот кто инициировал эту беспримерную в истории науки провокацию{88}.

Как же отреагировали на этот вывод автора его коллеги? Весьма своеобразно. Не успела статья появиться в свет, как вдогонку ей полетела «реплика» А. Н. Горяинова, заявившего, что «дело» С. Ф. Платонова «правильнее было бы назвать «делом» Академии наук. Это «дело», — поясняет оппонент, — по замыслу его организаторов должно было «вразумить» академиков и окончательно отбить у них охоту выступать против властей»{89}. Откуда здесь «дует ветер», не скрывает и сам А. Н. Горяинов. Это работы западных, главным образом, эмигрантских историков, всегда рассматривавших всю эту историю сквозь призму борьбы Академии с неумолимо наступавшим на ее права правительством большевиков{90}.

Даже такие авторитетные ученые, как Б. В. Ананьич, В. М. Панеях, А. Н. Цамутали — авторы предисловия к предпринятой по инициативе Библиотеки Академии наук публикации документов следственного дела С. Ф. Платонова и его коллег (ответственный редактор В. П. Леонов), — и те не удержались от соблазна представить действия властей как акцию, направленную не только против Академии, но и против всей русской интеллигенции в контексте «подготовки к новому этапу большого террора»{91}. Согласиться со столь категорическим заключением уважаемых ученых нельзя. Слишком уж очевидна в этой истории роль старого недруга Платонова — М. Н. Покровского.

Покровский был в то время директором Центрархива РСФСР, и именно по поручению этой организации А. И. Раева (уполномоченная Центрархива по Ленинграду) обратилась 28 февраля 1929 года с запросом в Президиум Академии наук. Общий смысл этого «отношения» не был новостью для Академии: аналогичные письма с предложением передачи Центрархиву материалов она получала и ранее. Новым был только тон письма: резкий и требовательный. Письмо А. И. Раевой было заслушано Президиумом АН СССР 2 марта 1929 года.

Отметив недопустимость хранения в Академии наук дневника и бумаг бывшего великого князя К. К. Романова, документов Департамента полиции, государственного казначейства, полковых избирательных участков по выборам в Учредительное собрание и предлагая немедленно приступить к передаче такого рода материалов по «принадлежности в Центрархив», А. И. Раева требовала в связи с этим от Академии допустить к работе над описями и инвентарными книгами Рукописного отделения ее Библиотеки своего инспектора С. А. Аннинского, который должен был заняться «выявлением нового архивного материала», подлежащего изъятию. Пойти на это Академия, конечно, не могла.