Чтение онлайн

– Что вам известно о Ноже? – неожиданно спросил Мзлли.

Она заметно побледнела под вуалью.

– Ничего, – с трудом выговорила она. – Только то, что было в газетах.

– Но ведь Суэйер угрожала обвиняемому разоблачениями и при этом упоминала о Ноже.

Фанни вновь овладела собой. Она сказала равнодушно:

– Теперь я уже не помню. Она болтала всякий вздор, так как была очень возбуждена и считала себя обиженной. Несомненно, ему было просто неприятно, что она намеревалась предать огласке их отношения.

Уайту вдруг захотелось узнать, каково было материальное положение покойной.

– Положение было неважное, но не хуже, чем у других владельцев лавок. В настоящее время все лавки переживают кризис.

– Вы служите у обвиняемого? – спросил Уолли.

– Да.

– Быть может, защита выставит на предмет выяснения деловых методов Мэкхита свидетелей, не находящихся у него на службе? – иронически сказал Уолли.

Уайт рассердился.

– Коллега, – сказал он внушительно, – по-видимому, полагает, что в Англии не осталось больше людей, говорящих правду вне зависимости от их материальной заинтересованности. Должен сказать, это очень грустно.

– Что именно грустно? – спросил Уолли не без удовольствия. – Что в Англии не осталось больше таких людей или что я так полагаю?

Судья остановил его движением руки. Тогда Уолли принялся допрашивать одного из редакторов «Зеркала».

Когда тот без обиняков заявил, что покойная отождествляла господина Мэкхита с пресловутым злодеем Ножом, Риггер вздохнул с облегчением.

– Надеюсь, теперь всякому разумному человеку, то есть всякому, кто не читает газет, станет ясно, сколь плачевно шаток фундамент, на котором строится обвинение! – воскликнул он. – Господин Мэкхит и Нож – одно и то же лицо! Наши коммерсанты, оказывается, носят при себе потайные фонари и взламывают несгораемые шкафы! Господа, всем нам известно, на что способна зависть. Но ведь должны же быть какие-то границы! Все обвинение строится на том, что господин Мэкхит, один из известнейших наших коммерсантов, вовсе не коммерсант, а преступник, убийца! Ибо в противном случае все обвинение не имело бы никакого смысла! Если он не убийца, а всем известный владелец д-лавок, то у него нет никаких оснований опасаться «разоблачений» со стороны особы, о нравственности которой мы не хотим говорить ничего дурного, поскольку она умерла! Это абсурд!

Риггер грузно сел.

Уолли обернулся к обвиняемому:

– Господин Мэкхит, как вы объясняете угрозы покойной по вашему адресу?

Мэкхит медленно поднялся. Он казался искренне смущенным.

– Господа, – сказал он, обводя взглядом всех присяжных поочередно, – я нахожусь в несколько затруднительном положении. Я могу говорить об этом деле только как мужчина с мужчинами. И в качестве такового я должен признаться, что чувствую себя не вполне свободным от вины. Быть может, вы в состоянии сказать про себя, что вы лично всегда вели себя по отношению к женщинам корректно, что вы не сделали ни одного упущения, не причинили никакой боли, хотя бы даже бессознательно. Я не могу сказать этого про себя. Я не имел, как это называется, «отношений» с бедным созданием, что носило некогда имя Мэри Суэйер и погибло от руки злодея, а может быть, и от своей собственной руки, как полагает мой защитник господин Уайт. Но, быть может, она имела какое-нибудь отношение ко мне? Я, выражаясь по-деловому, был ее шефом, в прошлом мне пришлось два-три раза повстречаться с ней, и кто знает – может быть, я пробудил в ней какие-то надежды. Господа, кто из нас, мужчин, знает, сколько грехов – быть может, невольных – он совершил в этом смысле? Вам, несомненно, известно не хуже, чем мне, сколь трудно подчас бывает шефу сохранить в отношении своих служащих женского пола нужную дистанцию. Кто станет упрекать бедных девушек, обремененных в большинстве случаев тяжелой работой и не имеющих почти никаких радостей в жизни, в том, что они чуточку влюбляются в своих шефов, представителей высшего класса, людей более культурных, чем окружающая их среда? А от этих чувств до тайных надежд и от этих надежд до горького разочарования – всего лишь один шаг! Позвольте мне ограничиться тем, что я сказал.

Почти все вечерние газеты поместили эту речь, набрав ее вразрядку. «Достойные и человечные» взгляды владельца д-лавок вызвали всеобщее сочувствие. Только одна пролетарская газетка обливала Наполеона д-лавок грязью. Однако ее не стоило принимать всерьез, так как она, вопреки всякой спортивной этике, не признавала за своим противником никакого права на человеческое достоинство и к тому же заканчивала свои отчет призывом к насильственному свержению всего существующего общественного строя.

Краткой речью господина Мэкхита судебное заседание еще не было исчерпано.

– Согласно показаниям свидетельницы Крайслер, вы принимали свои отношения с покойной Суэйер настолько всерьез, что даже давали ей деньги? – спросил Уолли, удовлетворенно поглядывая на судью.

Судья был маленький, высохший человек, старавшийся делать вид, будто речи сторон не производят на него ни малейшего впечатления.

Мэкхит тотчас же ответил:

– Господа, я мог бы сказать, что при известных обстоятельствах, если проситель находится в стесненном положении, мы даем денег, не дожидаясь угроз, а иногда и вопреки им. Я этого не скажу. Я скажу только, что мне было важно избежать осложнений вроде визита этой несчастной в редакцию «Зеркала». Впрочем, визит этот все же впоследствии состоялся. Деловой человек обязан избежать даже тени подозрения. О том, какое значение я придавал угрозам, свидетельствует хотя бы факт, что я оставил их без внимания и не пошел в трактир «Жареная рыба».

– Но вы вызвали туда Суэйер?

– Из жалости. Я бы и пошел туда из того же чувства жалости, но меня задержали дела. Если бы я относился к этим угрозам серьезно, никакие дела, разумеется, не могли бы удержать меня.

Уолли оживился:

– А в чем заключались эти дела? Если вы были заняты деловыми переговорами, то у вас должно быть алиби.

Мэкхит посмотрел на своих адвокатов. Потом он сказал:

– По причинам делового характера я не хотел бы посвящать суд в эти переговоры, если это не очень нужно.

– Быть может, это окажется нужным, – сухо сказал судья.

Но Риггер и Уайт покачали головами и вызвали свидетеля защиты – хозяина «Жареной рыбы».

Он сообщил, что покойная долго сидела одна в его заведении, поджидая кого-то и все сильней волнуясь; уходя, она не надела шляпы, а держала ее в руках. После ее ухода никто о ней не осведомлялся.

Уолли спросил: можно ли заглянуть в трактир с улицы?

Ответ гласил: да.

Имеется ли в трактире какой-либо иной выход, кроме того, что ведет на набережную и на Деф-стрит, где она неминуемо должна была встретиться с человеком, назначившим ей свидание и опоздавшим?

Ответ гласил: нет.

Уолли резюмировал: обвиняемый мог перехватить свою жертву у самой «Жареной рыбы» или встретить ее на обратном пути.

В зале начали зажигать большие газовые светильники – стояла уже поздняя осень, и смеркалось рано.

Уолли помедлил, пока не закончилась эта процедура, и затем продолжал:

– Только что защита не без юмора спрашивала, чем могла угрожать мелкая лавочница крупному коммерсанту. Я позволю себе в этой связи допросить одного свидетеля.

В зал вошел празднично одетый мужчина с длинными, свисающими руками. Он занимался сапожным ремеслом в доме напротив лавки Мэри Суэйер и показал, что покойная однажды сказала ему: она-де знает, откуда берутся доставляемые ей товары. Сказала она это таким тоном, что ему, свидетелю, осталось только предположить, что товары эти весьма темного происхождения.

Мэкхит встал. Он хотел сию же минуту возразить. Но Риггер дернул его за рукав и шепнул ему что-то. Мэкхит сел, и Риггер попросил председателя объявить краткий перерыв. Он-де устал от всей этой бесконечной болтовни и хочет уговорить своего подзащитного раскрыть алиби.

Председатель дал согласие.

Но в коридоре Мэкхит очень энергично заявил адвокатам, что он пока еще не может предъявить алиби.

Оба адвоката указали ему, что в таком случае судебное следствие кончится для него в высшей степени неблагоприятно и что ему будет предъявлено обвинение в убийстве.

Впрочем, Уайт все еще надеялся, что ему удастся доказать факт самоубийства. У Ригтера больше не было сил возражать ему.

После пятнадцатиминутного перерыва заседание возобновилось.

Адвокаты Мэкхита доложили суду, что их подзащитный, к сожалению, не имеет возможности указать, где он находился в момент смерти Суэйер. Причина его молчания – гчисто деловая. Судья принял это заявление довольно сдержанно. Затем Уайт заявил, что, по его убеждению, Суэйер вообще не была убита, а сама наложила на себя руки. Он-де попытается убедить в этом суд.