Чтение онлайн

Василий Грязной в ту осень тоже выбился в начальники. У него прорезался дар дознавателя. Малюта был туг на слова, а потому охотно свалил на Грязнова всю сыскную писанину. Наторевший в охотничьих байках, несусветный враль и балагур Васька ныне сочинял изменные дела. Розыскное дело пришлось ему по нутру: та же охота, токмо на людей. Опять же прямая выгода. Часть конфискованного у арестованных отходила в опричную казну, часть оседала в карманах следователей. А поелику розыск предшествует пытке, то Грязной оказался даже чуток поглавнее Малюты, ибо Ваське царь поручил Розыскной опричный приказ, а Малюте достался Пытошный.

Именно в руки Грязнова попал донос, которому суждено было стать началом изменного дела, пред которым померкли все прочие.

Жил в Великом Новгороде подъячий Антон Свиязев. Обыкновенный был человечишка, умом недалёк, однако ставил себя высоко, середь других подьячих держался на особь. На беду свою был Антон разговорчив не в меру, любил прихвастнуть.

И дохвастался.

Когда пришла в Новгород весть о страшной участи Старицких, и весь город судачил об убиенных, как всегда не в меру разговорился Антон, жалел Старицких, ругал опричников, и между делом туманно обмолвился про некую «польскую память». Тотчас навострил уши подъячий Павел Петров, давно державший зуб на гонористого собрата. Недолго думая, настрочил донос и отправил в Поместный приказ. Там донос прочитали, а коль скоро речь шла про заграницу, передали от греха в опричнину, где в него намертво вцепились Грязной и Скуратов.

...Антона Свиязева опричники взяли прямо в приказной избе посреди Детинца. Выросли на пороге трое чёрных, схватили подъячего под микитки и исчезли. Бить начали уже в дороге, утомясь битьём, кидали подъячего поперёк лошади лицом вниз и везли дальше, смердящего, парализованного ужасом. Когда привезли в Слободу, Свиязев был уже готов на всё. Для начала оговорил своих начальников — главных новгородских дьяков Андрея Безсонова и Кузьму Румянцева, вспомнил всё, что они говорили про Старицких, про опричнину, про самого царя. Потом без передышки начал оговаривать всех подряд, лишь бы не мучили. Сидел он на бойком месте, народу через него проходило много, словом, оказался Свиязев для следствия сущим кладом, а потому его берегли, сильно не увечили. Допросы крутились вокруг «польской памяти».

На самом деле история эта была давняя, молью траченая. Интригу сию придумал князь Курбский вскорости после побега. Получив от литовского короля богатейшее поместье, решил князь порадеть принципалу, направив по своей дорожке в Литву знатнейших бояр и лучших воевод. Сманивать их послали дворянина Ивана Козлова, снабдив его королевскими письмами с приглашениям оставить кровожадного деспота, который не умеет ценить благородных бояр, и перейти на службу королю. Большинство адресатов родину оставить не пожелали, сами сообщили царю про искусительные письма, прозванные тогда польской памятью. Царь их за это обласкал, расчувствовался, и... взял на подозрение. Неспроста Курбский к ним обратился, значит, есть за ними что-то. Козлова изловили и посадили на кол, а всех адресатов, получивших письма, одного за другим повырезали. После казни своего лазутчика королевская секретная служба решила больше не рисковать людьми, предпочитая подбрасывать подмётные письма в людные места.

Объявилась «польская память» и в Великом Новгороде. Улещала она всех граждан новгородских во главе с архиепископом отложиться к Литве, поминала старые времена, когда Господин Великий Новгород воевал с Москвой, ни перед кем шапки не ломал, когда княжил в нём литовский князь Михайло Олелькович.

Обнаружили новгородцы подмётную грамоту на Торгу и тотчас сплавили её от греха подале в съезжую избу. Дьяки Андрей Безсонов и Кузьма Румянцев всполошились и отправили опасную бумагу в Поместный приказ боярину Василию Степанову с припиской от себя, что де новгородцы царю-батюшке верные, а на литовского короля плюют и негодуют. Василий Степанов напугался ещё пуще (дело было в самый разгар казней) и самолично отнёс «польскую память» в опричную канцелярию.

Про неё-то и вспомнили Грязной и Скуратов, когда закрутилось дело Старицких. Соединив два дела в одно, получили заговор да какой! Ясней ясного: хотели новгородцы посадить Старицкого на трон, а сами отойти к Литве. И хоть не все концы вязались, но охотники уже чуяли редкую добычу — богатейший на Руси город.

Под пытками Свиязев послушно подтвердил всё, что от него требовалось. Заодно уж оговорил своего благодетеля боярина Василия Данилова, мол, и он был сговоре с новгородцами, чтобы сдать город Сигизмунду. В благодарность за это Малюта не стал его дальше мучить, а только легонько приобнял за голову так, что, хрустнув, сломались шейные позвонки. Глухой ночью на всякий случай прикончили всех арестованных по делу Старицких, а с ними повара Моляву, его сына и всех кто ездил тогда в Нижний.

Теперь можно было затевать то главное, ради чего Скуратов с Грязным заварили ту кашу...

Опричнина была затеяна как государство в государстве. Что есть в земстве, то и в опричнине. Казна, войско, дума, приказы. Вот только законов нет. Заместо их одна лишь воля государева. А воля такая: «судите праведно, но чтобы нашим (то бишь, опричникам) урону не было». Ещё присяга имеется, и слова в ней роковые, заветные: «Я клянусь быть верным государю, молодым князьям, великой княгине и не молчать о всём дурном, что знаю, слыхал или услышу, что замышляется против царя и великого князя. Клянусь ни есть, ни пить вместе с земщиной и не иметь с ними ничего общего. На этом целую крест».

Опричная дума — ближний круг государевых людей. Собирает их царь по надобности, слушает каждого, но решает сам. Попасть в опричную думу — честь великая, шутка ли, советник государев! Чести этой не то, что худородные, но и знатнейшие ныне страждут. И внутри думы сраженья не утихают за близость к государеву уху. До недавнего времени первенствовал в опричной думе царский шурин Мишка Черкасский. Даром что молод и инородец, а оказался не промах. Глянулся Мишка царю кавказской удалью, утончённой восточной свирепостью, но пуще всего — собачьей преданностью господину. Вдвоём с сестрой, покойной царицей Марьей, они много порассказали царю про древние обычаи при дворе их отца, про верных нукеров, которые дают на клинке клятву верности господину, и с этих пор отрекаются от всего, от отца и матери, готовые умереть по первому слову повелителя.

Однако со смертью царицы Марьи оказался Черкасский не в чести. Некогда всесильных Захарьиных потеснили у трона нахрапистые Басмановы-Плещеевы. Верховодил ими матёрый боярин Алексей Басманов. По заслугам считался боярин лучшим русским воеводой, отличился и под Казанью, и под Полоцком. Год назад, когда крымцы внезапно напали на Рязань, Басманов с сыном, по случаю оказавшиеся в тех местах, всего лишь с сотней слуг выдержали осаду, а когда пришла подмога, наголову разбили татар, пленив ширинского мурзу Мамая. Но не только воинской доблестью славился Басманов, столь же искусен и беспощаден был в придворных интригах.

Что до его сына Фёдора, то знающие люди говорили, что с годами тот перещеголяет отца. В двадцать лет успел стать кравчим, породнился с царской семьёй, женившись на племяннице царицы Анастасии, княжне Сицкой.

Сидел в думе и третий из рода Басмановых — Зиновий Очин, спасённый боярином Алексеем от царского гнева после поражения под Улой и вернувший себе царскую милость взятием Изборска. За Басмановыми шли двое Колычевых-Умных, но на них лежала тень отставленного митрополита Филиппа Колычева. В последнее время дума пополнилась новыми людьми. Получил чин опричного боярина вернувшийся из литовского плена Василий Темкин. Появился в думе расторопный и вездесущий постельничий Дмитрий Годунов. Но главными людьми возле царя по-прежнему оставались Басмановы, да ещё оружничий Афанасий Вяземский, государев любимец.

...Посреди думской палаты — длинный, нарочито пустой стол. Вкруг него думцы, всяк на своём месте. На лавках вдоль стен расположились ближние опричники, ещё не имеющие думного чина: Пётр Зайцев, Василий Зюзин, Василий Грязной. В углу, у изразцовой печи тёмной тушей застыл Малюта — Григорий Лукьяныч Скуратов-Бельский. На всех думцах опричное платье — чёрный полукафтан грубого сукна, в распахе которого видна богатая нижняя одежда. Царь, восседающий во главе стола, одет в свою привычную до пят рубаху и чёрную тафью, которую не снимал даже в церкви, из-за чего у него единожды вспыхнула перебранка с митрополитом Филиппом. Кивком разрешил начинать.