Чтение онлайн

Сказала: «Это Билюкай тебя смущает, не отстает. Всех гонит в одну упряжку».

Даже не посмотрела вслед, но Киш чувствовал – старенькая Ильхум остро чувствует и видит его. Не издалека, как видят бредущие в стороне от него звери, а изнутри. Добрая Ильхум сама сейчас была Кишем. Он ею не был, а она им была.

Так затосковал, что в тундре остановился.

Увидел, за кочками опять прячутся разные звери.

Наверное, всем ужасно интересно увидеть чужую самку.

Позвал: «Икики!»

Мышонок откликнулся.

«Почему гамулы к Айе летают?» – ревниво спросил.

Икики ответил: «Умная». И объяснил: «Я теперь много знаю».

И ещё объяснил: он теперь прислушивается ко всему. Он и раньше ко всему прислушивался, а сейчас ещё больше. Даже переспрашивает, если что. В поиске знаний нельзя робким быть. И не гамул он, конечно, переспрашивает – они не ответят, только над тобой надсмеются, – а сестру Утилиту.

Так гамулы зовут Айю.

«Любовно зовут». – «Почему любовно?» – «Это я так сказал». – «Учти, Икики, у Донгу бывает второй завтрак».

«Да знаю я, знаю, – согласно кивал мышонок. – Я теперь много знаю. У сестры Утилиты такая память, что она с целым облаком гамул спорит».

Тут же пояснил на примере.

Недавно он спросил, что такое программирование, о котором беспрестанно жужжат гамулы, так Айя ему ответила уважительно: «Это всё равно, что рассказать о правильном надевании штанов, Икики. Ну, знаешь, – объяснила, – взять надо штаны так, чтобы ширинка была спереди, а задний карман – сзади; а потом красиво нагнуться, опустить руки до уровня коленок, не торопясь, ну и всё такое прочее. Это и есть программирование».

Ему, умному доктору Ики, многое стало понятно, вот только он не знал, как выглядит программирование на языке ассемблера. Тогда сестра Утилита показала красивой рукой: «Ой, Икики, только близко не подходи!» Боялась его – как мышонка, но уважала как доктора. Пояснила уважительно: «Программирование на языке ассемблера, Икики, это как описывать то же самое правильное надевание штанов, только со всеми подробностями, о которых обычно не думают: вот сокращу на ноге такую-то мышцу, вот согну другую ногу в колене, вот сейчас нахмурюсь, вот растяну другую мышцу, ну и так далее». Любая информация, добавил от себя мышонок, принадлежит афторам.

«А если взломать чужую программу?»

Мышонок задумался: «Это как с чужого штаны сорвать?»

Киш покачал головой: «Мама Ильхум сказала бы – нехорошо».

«Ты дурак, Киш. Любую программу можно протестировать. Это, Киш, как заново натянуть штаны. Правда, тут удачу с первого захода обещать трудно. Штаны ведь можно надеть и задом, и вообще на голову. Главное, поймать алгоритм. Понимаешь? Действуя по эффективному алгоритму, надеваешь штаны секунд за двадцать, а в другом случае – до вечера. Если алгоритм эффективен, на любого можно надеть любые штаны».

Доктор Ики помолчал и уважительно добавил: «Правда, штаны могут исчезнуть и в результате твоей же собственной деятельности».

Ночью высыпали на небо звезды.

Айя грелась у костра, Икики сидел на некотором расстоянии.

Смотрел на перекинутую через плечо косу – черную, в узелках.

Думал удовлетворенно: «Теперь так жить буду. Как Киш, трубку курить. Такое красивое иметь».

Смотрел, как Айя начертала на земле:

…где ты…

Подумав, добавила:

…милый…

Кажется, сама удивилась – зачем такое добавила? Затерла слово милый, начертала – Влад. Наверное, вспомнила, как впервые увидела Киша в зале у Билюкая. Гаеча, конечно, недобрый, но руки сильные. И дыхание – как ветер. Сердце сжималось. Костер ласково дышал, шевелился, отбрасывал тени. В зале Билюкая было в тот вечер пыльно. Там всегда много теней, как осенью на берегу моря. Мыши, люди, звери. Не поймешь, где кто. Не поймешь, чего ждут. Кто в сером мундирчике, кто в кукашке, кто просто шерстью оброс. Киш шел сквозь толпу, никого не узнавая, а потом увидел ее…

«Почему так Икики?»

Мышонок понял, подергал усиками.

«Потому что костер… – Она тоже поняла, тоже покивала. – Потому что дым… У тебя, Айя, сердце большое… Я раньше думал, ты просто красивая самка, теперь другого мнения придерживаюсь… – Ужасно засопел: – Мне Учитель такое рассказывал. Один человек разложил костер. Дым пошел густой, такой плотный, что человек и его жена прямо по дыму начали карабкаться вверх, чтобы последний край земли увидеть, чтобы Столб увидеть: где он начинается и куда уходит? Так высоко поднялись, что на луну залезли. Про таких уже не скажешь, как про самца и самку. Они много видели».

Айя согласно покивала:

«Я боль чувствую».

Икики спросил: «В левом боку?»

«Наверное, да», – прижала руку к нужному месту. – «Это сердце, Айя. Это твое большое сердце». – «Как быть, Икики?» – «Ждать». – «А сколько ждать? Я старой становлюсь».

Мышонок рассмеялся, и Айя всё поняла. «Вот мы с Кишем теперь живем в одном теле, – пожаловалась, – а друг друга не чувствуем. Не видим, не слышим, живем, как в разных мирах. Наверное, брошусь в озеро, – пожаловалась, – пусть Донгу надо мной плачет».

«Нельзя в озеро».

Айя поняла: «Тебя, Икики, на берегу оставлю».

«Всё равно нельзя. Киш в тебе. Вы в одном теле, отвечаете друг за друга». – «Тогда я уйду. Одна уйду». – «Да куда уйдешь?» – «Куда глаза глядят». – «Киш очнется, что скажет?» – «А что хочет, то пусть и говорит». – «Тогда к Столбу иди. Киш увидит Столб – многое вспомнит».

Как бы пообещал:

«Тебя вспомнит».

Айя заплакала:

«Я в озере утоплюсь».

«Разве тебе решать: жить Кишу или умереть?»

Айя капризно выпрямилась. «Хочу сама решать. Не верю пьянице Кутхе».

Вытянула перед собой голую красивую ногу. Много голов – рогатых и круглых, мохнатых и не очень – вглядывались в Айю из темноты, жадно сосали носами воздух. Вот сидит у костра – не старая. Вот сидит у костра – молодая, с черной косой. Каждому хочется подойти, ласково потереться щекой о ногу.

…от юрты твоей до юрты моей

голубой разостлался дымок…