Чтение онлайн

Липози бросился за портьеру. Почувствовав, что руки свободны, майор молниеносно нанёс веерный удар «атеми», и Ольга, естественно, под него угодила. Хрупкая шея артистки сломалась сразу в четырёх местах и наступила биологическая смерть. «А я тебе верил — пряники покупал», — глядя на тело, подумал майор и вдруг услышал рёв двигателей. Он рывком распахнул слуховое окно и увидел удаляющийся в сторону джунглей силуэт робота с человеком на борту. «Измена!» — прошептал майор и бросился в штаб.

Из объявления в мегафон на городской площади: «Пока кровавый бандит Липози не будет выдан воинам-интернационалистам, снабжение жителей города продовольствием и туалетной бумагой прекращается. За попытку незаконного приёма пищи — расстрел на месте.

Администрация».

Приказ войскам повстанцев № 17: «Братва! Туже ремни! Зубы на полку! Ждать осталось недолго. Наша задача захватить оружие возмездия и поделить его между жителями города. Ответственный за захват — боевик Минога, ответственный за отход — дядя Секеч, группа прикрытия — канонир Наливайко, делёж добычи — Липози.

Штаб повстанцев».

Из оттиска на голове генерала Лиминько: «Хохлома приветствует гостей».

В тот момент, когда весельчак Процюк изображал офицерам штаба генерала Лиминько, надвигающегося на Ольгу, раздался крик: «Товарищи офицеры...» и вышел сам генерал с обмотанной головой и рукой на перевязи.

— Ну и рожа у тебя, Шарапов, — сразу же пошутил Курихара.

— Разговорчики, — строго сказал Лиминько. — Майор, доложите ситуацию.

— Ситуация печальная, — доложил майор, — есть мнение, что повстанцам известно о месте дислокации ловушки из студня. Изменить место ловушки не представляется возможным из-за отсутствия связи с самолётом, который везёт цистерну.

— Таким образом, операция теряет всякий смысл?

— Проще пареной репы, — охотно объяснил майор, — смысл есть, а суть в том, что повстанцы просто утащат цистерну в джунгли и там ее съедят с хреном.

— А мы? — удивился Лиминько.

— Мы, конечно, можем им помешать, — вмешался Автандил, — но это повлечёт большие санитарные потери с обеих сторон. Лично я рекомендую дать на Землю сигнал «Зет».

— Это капитуляция, — задумался генерал, — что про нас скажут потомки?

— Плевал я на потомков! — взвился картограф Митько, — у меня грыжа, ненормальная жена и сын-отличник! Я хочу на Землю! Зачем мы тут? Пусть эти проклятые обжоры живут как хотят. Я хочу домой

— Поручите Митько встречу груза на опушке джунглей, — спокойно распорядился Лиминько, когда обессиленный тирадой картограф рухнул на стул.

— Это нечестно, — начал протестовать бедняга, но его уже выводили из комнаты.

— Принимаю командирское решенье, — встал генерал, — мы дадим негодяям бой, который может идти в двух направлениях. Первое — это наша победа, второе — это их победа, третье — ничья. В первом случае всё в порядке, во втором — вечная память героям, в третьем — я лично дам на Землю сигнал «Зет» и мы покинем эту проклятую дыру. Вопросы есть?

— Почему верблюд вату не ест? — спросил Курихара.

—Не хочет, — ответил Лиминько. Все засмеялись и стали расходиться.

— А вас, майор, я попрошу остаться, — сказал генерал Процюку.

— Майор замер в дверях, приподняв вверх правое ухо, как пойнтер на случке.

— Садись, сынок, — по-отечески сказал генерал, — слушай внимательно. Мой тазовый барометр упорно показывает, что этот бой мы проиграем. Ну и пусть! Это не важно. Я хочу только одного — чтобы предатель Наливайко был уничтожен. Соображаешь почему?

— Не соображаю, — честно признался майор.

—Правильно, ты и не можешь соображать, потому, что я старше тебя и по возрасту и по званию. В случае эвакуации Наливайко останется тут единственным, кто знает координаты Земли, и кто знает, не захотят ли они наведаться к нам с ответным визитом.

— Генерал, это гениально!

— Я знаю, — сказал Лиминько, — ты, майор, лично ликвидируешь этого продавшегося за сало хохла. Во время боя сиди в засаде и жди удобного момента. Возьми фауст-патрон.

— А можно я возьму «стингер»?

— Нет, возьми фауст. Старая техника не подводит. Всё. Ступай.

Генерал поцеловал Процюка в кокарду, вытер слезу и склонился над картой.

Процюк вышел в коридор и задумался. «Почему я должен стрелять из «фауста», если я лучше стреляю из «Стингера»? — прикидывал Процюк, шагая по военному городку. Навстречу ему шёл вечный часовой Ласло Печь из отряда венгерских гонведов. «Слышишь, Печь — хочешь в печь!» — как всегда пошутил Процюк. Ласло не засмеялся, а посмотрел на часы и показал майору на небо. «Ты что имеешь в виду?» — нахмурился Процюк, но Ласло уже скрылся за полевой кухней, насвистывая в дуло базуки фразы из Кальмана.

В это же самое время в лагере повстанцев наступил тихий час. Паратрофик Липози безмятежно покачивался на руках у робота Шелезяки и видел сон про мясо. На широких банановых листьях дремал Наливайко, не выпуская из рук амулет из шпротного паштета, залитого эпоксидкой. Беспощадный боевик Минога посапывал, положив голову на муравейник в глубокой алкогольной коме. В детстве он попал под работающий скрепер и с тех пор свято верил, что остался в живых только благодаря выпитому накануне хересу. Вокруг старика Секеча сидели ребятишки и, затаив дыхание, слушали рассказы старого партизана.

— Жилось нам тогда хорошо, — посасывая «петушок», вспоминал Секеч, — мясо было по два девяносто, сахар — по семьдесят восемь, яйца — любые, рыбы — завались. Два раза в неделю был молочный день, и тогда нам давали зефир в шоколаде и топлёное молоко. Водку пили по субботам, а пиво по воскресеньям, хотя можно было и каждый день.

— А потом что было? — нетерпеливо спросил бойкий мальчуган с признаками бери-бери.

— Потом было плохо, — ответил Секеч. — Сначала прилетели их разведчики. Они научили нас курить играть в буру. Нам это понравилось, и мы пригласили их ещё. Тогда они прилетели на огромном звездолёте и решили, что мы много кушаем и поэтому нам нужен их образ жизни. Появились талоны, карточки, купоны и очереди за солью. Когда мы опомнились, было уже поздно — захватчики вывезли с планеты все продукты, построили военный город, за стенами которого стали питаться тушёнкой.

— Ну, а потом что было? — снова спросил шустрый дистрофик.

— А потом я проиграл в буру левую ногу Большому Ицику — вы его не застали, он погиб на хлебозаготовках...

С этими словами старый Секеч уронил голову на грудь и захрапел. Пацаны вытащили у него из-за щеки «петушок» и разошлись по хижинам. Над джунглями Гонинии опускалась короткая майская ночь. До прибытия студня с чесноком оставалось не более четырех часов.