Чтение онлайн

…Слово «Россия» станет адекватным нашему пространству только тогда, когда… оно будет обозначать не государственную машину, а континентальное сообщество. Россия никогда не станет «Европой» путем централизованного насаждения здесь «европейских норм» – слишком отличаются у нас «оригинальные стереотипы поведения». Кратчайший путь российской европеизации состоит в том парадоксе, чтобы не мешать РФ стать Россией.

Можно привести массу других примеров специфики «китежского решения» актуальных проблем. Это и создание нового менеджмента в экономике, который в отличие от «новорусских» карикатур и машиноподобных клерков будет соответствовать специфике «загадочной русской души». Это и новая политология эпохи постмодерна и глобализации, в которой странным образом отражаются прозрения русских утопистов. Это и дизайн молодежных мод, основой для которого могут послужить древние «языческие» традиции различных регионов России. Все это – дело уже самого ближайшего времени и творческой интуиции самих китежан…»

Тут, что называется, не убавить. А вот прибавить можно и нужно. Необходимо дополнить описание сверхновых русских характеристикой нового национального характера. Итак, сверхновые русские без сожаления «делают ручкой» и бесцельному государству, и омертвелой официальной церкви. Как говорил Христос, пускай мертвые хоронят мертвых. Но каков же тогда будет национальный характер нового русского народа, коль он отрицает заблуждения россиян?

Возможно, наиболее ярко характер сверхновых русских описал тот же Холмогоров в своей работе «Что же будет с Родиной и с нами», посвященной перспективам нашей цивилизации. Он приходит к выводу о том, что сверхновые русские выступят как носители особенного, северного характера. Кратко его формулу можно выразить так: «Не делай того, чего яне делаю». И этот северный этос-характер резко отличается и от южного, и от восточного и от западного. Именно северный характер лежал в начале Русской цивилизации, к корням которой нам и предстоит вернуться.

«…Накапливающиеся и осознаваемые в ходе „подготовительных циклов“ элементы зрелого этоса Севера, приведут в конце цикла, на наш взгляд, к формированию полноценной поведенческой системы и окончательному принятию российским обществом северной цивилизационной ориентации. Этнос Севера станет социокультурной базой для перехода России от „догоняющей модернизации“ к сверхмодернизации, позволяющей дать „превосходящий“ ответ на поставленные западной модернизацией проблемы и устранить существующую фрагментацию цивилизационного облика России.

Прежде всего, следует сказать о собственно этических установках новой цивилизации. По нашему предположению они будут значительно контрастировать с западной этикой доверия, описанной Френсисом Фукуямой. Эта этика, на наш взгляд, формируется в ходе поведенческой революции Нового Времени в протестантских общинах, осознававших себя как сообщества святых и безусловно спасенных, а потому предполагавших за каждым из своих членов тождество духовного содержания и праведность. Этика доверия формирует своеобразный взгляд на человека, позволяющий сформировать ту сеть социальных отношений, которая характерна для цивилизаций Запада. Это антропологический максимализм – уверенность в изначальной доброте человека, в том, что он поступит морально, в соответствии с общественной нормой. Перенесенный на общество, этот принцип рождает социальный оптимизм – уверенность в том, что общество морально, справедливо и право в своих действиях. Отсюда характерна установка на достижительность, на общественное признание своей «врожденной ценности и достоинства». Такого признания можно ожидать только от общества, которое само справедливо, а следовательно может заблуждаться относительно оценки отдельного человека, но никак не коснеть в сознательной несправедливости. С этим связана установка на ожидание, как на механизм взаимного соотнесения человеческих действий. Ожиданием морального поведения со стороны людей общество формирует их моральное поведение.

Для российской цивилизации еще на ранних стадиях ее существования характерна была иная этическая установка, корреллирующая с этосом Севера. Фукуяма говорит о повышенном индивидуализме русских, затрудняющем для них спонтанное социальное действие, а С.В. Лурье в своем очерке этнической психологии русских, отмечает такие черты, как «недоверчивость к другим народам, самоизоляцию, скрытность, всегда бросавшуюся в глаза иностранцам, ощущение своей особой миссии в мире, миссии, которая требовала постоянного внутреннего напряжения и самозамкнутости».

После формирования целостного этоса Севера можно будет, на наш взгляд, говорить о возникновении этики недоверия, как основы для принципиально новой сети отношений, – поведенческой установки, предполагающей возможность и высокую вероятность отказа людей от морального поведения даже в том случае, когда оно общепризнанно. В определенном смысле, взгляд на мир здесь плюралистичен, никаких оснований предполагать тождество своего и чужого морального содержания здесь нет, однако этот плюрализм не имеет однозначно позитивного оттенка: другой может оказаться носителем неприемлемых и враждебных поведенческих установок. Опасливость и осторожность будут фундаментальными чертами поведения, обеспечивающими предотвращение негативных ситуаций в будущем. Этика недоверия – это мировоззрение антропологического минимализма, отталкивающегося от понимания того, что «мир во зле лежит», человеческая природа является падшей и греховной, а значит, человеку всегда требуется определенное усилие над собой, определенная «выдрессированность», чтобы вести себя морально. Нет никаких оснований ожидать от людей «хорошего» и, тем более, быть уверенным в этом.

Возводя антропологический минимализм русских к византийскому влиянию, Константин Леонтьев писал: «В нравственном мире мы знаем, что Византийская идея не имеет того высокого и во многих случаях крайне преувеличенного понятия о земной личности человека, который внесен в историю Германским феодализмом, знаем наклонность Византийского нравственного идеала, разочарованного во всем земном, в счастье, в устойчивости нашей собственной чистоты, в способности нашей к полному нравственному совершенству здесь, долу». Этот принцип ведет к определенному социальному пессимизму – отказу от мнения о безусловной справедливости и моральности общества. И человек, и множество людей и общество в целом могут быть несправедливыми, находиться в тотальном нравственном заблуждении, мало того – сознательно придерживаться «пути зла». Потому невозможно ожидать от человека и общества морального поведения, строить человеческое действие исходя из этих ожиданий. Для ориентации в социальном космосе, где действуют не только ангелы, но и демоны, и справедливость торжествует не всегда, необходимо различение, постоянное этическое суждение и оценка обстоятельств и человеческих действий. Для такого суждения необходимо постоянное сознание должного, а потому на место расчета на естественную нравственную интуицию встает твердое знание моральных императивов и действие с опорой на ценности. Такое действие не может совершаться в расчете на признание, коль скоро от людей и общества трудно ожидать справедливости. Моральное поведение должно быть осуществлено не потому, что оно получит признание, а потому, что оно морально, ориентировано на служение высшим ценностям даже тогда, когда общество их не придерживается. Людей объединяет не столько взаимное доверие, сколько служение общему делу, общей ценности, которая направляет и синхронизирует их действия. В сходных ситуациях носители этики недоверия действуют не по общественному договору (формальному или выстроенному на уровне взаимного доверия), а по общему, заданному ценностью алгоритму.

Одним из кризисных признаков западной «современности» является многочисленность и гибкость социальных ролей, принимаемых на себя индивидом, распад жестких социальных корпораций, через которые обеспечивается членство человека в обществе. Происходит не столько индивидуализация (то есть превращение индивида в интегрированную личность, центр социального действия), сколько релятивизация и дробление ролевых функций индивида, превращение личности в проигрыватель, на котором одна за другой проигрываются пластинки социальных ролей (школьника, менеджера, «бойфренда», мужа, члена «клуба по интересам», и так вплоть до «покойника»). Оказываются разрушенными важнейшие уровни социальной интеграции – нижний (личностный), что ведет к появлению «разорванного сознания», и верхний – социетальный. Максимально широкое сообщество, которое оказался способен породить Запад – государство-нация. Главным уровнем интеграции являются корпорации, членство в которых теоретически считается добровольным, фактически же обязательно. Глобализация разрушила и национально-государственный верхний этаж, сделав корпоративность (теперь уже транснациональную) – касается ли дело промышленности, гей-сообщества или поклонников поп-звезды – единственно значимым интегративным уровнем.

Северный же этос предполагает превращение личности в первостепенный уровень социальности, прежде всего за счет признания за ней возможности отказа от участия в любой социальной деятельности. Для данной этической системы принцип «пусть все, но не я» исключительно важен. Для «северного человека» характерно сообразоваться, с одной стороны, с личным суждением по тому или иному вопросу, а с другой – апеллировать непосредственно к высшим ценностям и к высшим уровням социальной иерархии, минуя средние.

Вторым полюсом социальной интеграции должно стать наднациональное политическое сообщество – фактически северная «универсальная империя», предполагающая непосредственный и добровольный характер служения ей человека.

Интересно, что именно такая модель представлялась психологически наиболее комфортной русским крестьянам в дореволюционный период – народное сознание фактически не признавало никаких промежуточных инстанций между собой (в данном случае – крестьянским миром – низовой ячейкой организации общества) и царем, воплощавшим верхний, социетальный уровень интеграции. Посредствующие инстанции («бояре», «псари» и т. д.) казалось ненужной помехой и великое колонизационное движение русских было бегством не от государства как Верховной Власти Царя, бегством не от Империи, а от посреднических бюрократических институтов. Более того, можно предположить, что уход от жесткого государственного контроля на контролируемые только военной властью окраины воспринимался как «поновление» непосредственной связи низового уровня – индивидуального и общинного, с верхним – царским, имперским…»

Итак, по Холмогорову новый национальный характер породит и новую империю – без удушающего господства чиновника, без этого сонма двуногих с мокрицами в душе – жадных, мелочных, лишенных огня и фантазии «псарей» и «бояр». То будет Сверхновая Империя сильных, независимых личностей, объединенных великой идеей, одним порывом.

Северный характер даст сверхновым русским и абсолютно незападное поведение. Итак, «западник» в любом положении ведет себя, словно автомат с «поведенческими программами». А что будет у нас?