Чтение онлайн

«После долгих, неопределённых скитаний от города к городу, — писал осенью 1931 г. безработный печатник из Эссена, — дорога привела меня в порт Гамбурга. И такое разочарование! Здесь ещё больше отчаяния, ещё сильнее безработица, чем я ожидал, и мои надежды найти здесь работу рухнули. Что мне делать? Здесь у меня не было родственников, и я не хотел стать бродягой». В конечном счёте молодому человеку не пришлось влиться в постоянно увеличивавшиеся ряды бездомных, живущих на улицах и площадях городов Германии, — их было от 200.000 до полумиллиона в соответствии с официальными оценками, — ему удалось получить поддержку в системе добровольного труда, которая находилась в ведении Церкви [565] . Однако большинство людей не были так удачливы. Безработица уничтожала самоуважение людей и подрывала их социальный статус, особенно у мужчин, в обществе, где престиж, признание и даже сама личность мужчины в первую очередь определялась его родом занятий. В начале 1920-х на перекрёстках повсюду стояли мужчины с плакатами на шеях: «Ищу любую работу». Когда социологи спрашивали школьников, что они думают об этом, те часто отвечали, что безработные социально деградируют, «потому что чем дольше они находятся без работы, тем ленивее становятся и чувствуют себя все более униженными, потому что постоянно видят прилично одетых людей, и это их раздражает, потому что им тоже хочется этого, и они становятся преступниками… Они всё равно хотят жить! А старшие часто больше не желают и этого» [566] .

За детьми наблюдали, когда те играли в «поступление на работу», и если кого-нибудь из них в 1932 г. исследователь просил написать короткое автобиографическое сочинение, там всегда также упоминалось о безработице: «Мой отец без работы уже больше трёх лет, — писала одна четырнадцатилетняя школьница. — Мы раньше верили, что когда-нибудь отец найдёт работу, но сейчас даже мы, дети, потеряли всякую надежду» [567] .

Длительная безработица по-разному влияла на людей. Молодёжь по поводу перспектив поиска работы была настроена более оптимистично, чем люди среднего возраста. Чем дольше люди были без работы, чем сильнее их одолевало уныние. Опросы, проведённые летом 1932 г., выявили намного более мрачные настроения, чем восемнадцать месяцев назад. Люди откладывали планы вступления в брак, супруги отказывались заводить детей. Молодёжь бессмысленно бродила по улицам, бездельничала дома, проводила дни напролёт, играя в карты, шатаясь по городским паркам или бесконечно катаясь кругами на электричках берлинской кольцевой линии [568] . В такой ситуации действие часто казалось лучше бездействия, а скука оборачивалась разочарованием. Многие безработные, даже мальчики и девочки, пытались заработать себе на скудное пропитание торговлей вразнос, уличными выступлениями, уборкой квартир и любыми другими традиционными для экономических маргиналов способами. Группки детей слонялись около модных ночных клубов Берлина, предлагая «присмотреть» за машинами богатых людей — примитивная форма рэкета, которая практиковалась, хотя и в менее безобидной форме, и взрослыми. Неформальные туристические клубы и группы рабочей молодёжи быстро превращались в так называемые «дикие стаи», банды подростков, которые собирались в заброшенных зданиях, искали еду в мусорках, занимались воровством, чтобы выжить, воевали с конкурирующими бандами и часто сталкивались с полицией. В целом уровень преступности не повышался так явно, как в период инфляции, однако в Берлине между 1929 и 1932 г. число арестов за воровство повысилось не меньше чем на 24%. Проституция, и мужская и женская, шокирующая респектабельные классы своей открытостью, стала более заметным и распространённым явлением, которое в равной степени было порождено сексуальной терпимостью Веймарской республики и её экономическим крахом. Уличная торговля переродилась в попрошайничество [569] . Немецкое общество, казалось, погружается в болото отчаяния и преступности.

В этой ситуации люди стали хвататься за спасительную соломинку политики: любая политическая доктрина, независимо от степени радикализма, была более симпатичной, чем безнадёжный беспорядок, в котором люди оказались на тот момент.

Как возникла такая ситуация? Безработица уже была высока после экономических реформ, которые покончили с великой инфляцией в конце 1923 г. Однако в начале 1930-х ситуация неизмеримо ухудшилась. Восстановление немецкой экономики после инфляции финансировалось не в последнюю очередь крупнейшей мировой экономической системой — Соединёнными Штатами. Процентные ставки в Германии были высоки, и деньги потекли в страну, однако, что важно, реинвестирование в основном приняло форму краткосрочных займов. Немецкая промышленность стала сильно зависеть от иностранного капитала на своём пути к рационализации и механизации. Такие производители, как компания Круппа и Vereinigte Stahlwerke, занимали очень большие суммы денег. Американские предприятия напрямую инвестировали германскую экономику, компания Форда владела заводами в Берлине и Кёльне, а General Motors купила автомобильный завод «Опель» в Руссельхейме, рядом с Франкфуртом, в 1929 г. Немецкие банки брали иностранные займы, чтобы самостоятельно инвестировать немецкий бизнес [570] . Эта ситуация изначально была весьма опасной для промышленности и банковской сферы Германии, и в конце десятилетия она обернулась катастрофой.

В ходе 1928 г. все ведущие промышленные державы начали устанавливать кредитно-денежные ограничения перед лицом надвигающегося экономического спада. Соединённые Штаты стали сокращать объёмы иностранных займов. Такие меры были необходимы для сохранения золотых запасов, основы финансовой стабильности в эру золотого стандарта, когда стоимость валюты в любой стране была привязана к цене золота, как это было в Германии с момента наступления стабилизации. Когда отдельные страны начали разводить международные денежные мосты для промышленности наступили суровые времена. В Германии в 1928–29 гг. практически не было роста промышленного производства, а к концу зимы число безработных составило почти два с половиной миллиона человек. Инвестиции резко сократились, возможно, потому, что компании тратили слишком много средств на зарплаты и социальные платежи, однако более вероятно, что это произошло просто из-за недостатка капитала. Немецкое правительство столкнулось с трудностями привлечения денег за счёт выпуска облигаций, потому что инвесторы помнили, что инфляция сделала с облигациями, выпущенными во время войны. Международные рынки практически не верили, что немецкое правительство сможет справиться с текущими экономическими проблемами. Вскоре стало очевидно, что их недоверие было полностью обоснованным [571] .

В Чёрный четверг 24 октября 1929 г. очевидные признаки финансового кризиса в Соединённых Штатах привели к панической распродаже ценных бумаг на Нью-Йоркской фондовой бирже. Цены на акции, по мнению многих и так завышенные, стали стремительно падать. В начале следующей недели, 29 октября, панические продажи Чёрного четверга возобновились в гораздо более серьёзных масштабах, чем раньше, было продано 16.4 миллиона акций — рекорд, державшийся на протяжении ближайших четырёх десятилетий [572] . Когда обезумевшие трейдеры дрались в попытках продать акции, пока те не обесценились окончательно, в помещении Нью-Йоркской фондовой биржи наблюдалось подлинное столпотворение. Однако эти трагические дни катастрофы были лишь началом продолжительного и неизбежного спада следующих трёх лет. Биржевой индекс New York Times, достигший максимальной отметки в 452 пункта в сентябре 1929 г., снизился до 58 пунктов в июле 1932 г. 29 октября стоимость ведущих американских компаний упала на десять миллиардов долларов, что было в два раза больше всей денежной массы, имевшей хождение в США в то время, и почти равнялось объёму средств, потраченных Америкой на финансирование своего участия в Великой войне. Компании разорялись одна за другой. Американский спрос на импортные товары рухнул. Инвестиции банков пропали, и они погрузились в глубокий кризис. И американские банки, видя увеличение своих убытков, начали требовать возврата краткосрочных займов, благодаря которым немецкая промышленность финансировалась в последние пять лет [573] .

Американские банки стали выводить свои капиталы из Германии в самый неудачный момент из возможных, именно тогда, когда уже слабеющая немецкая экономика нуждалась в резком стимуле, чтобы её возродить. Теряя фонды, немецкие банки и компании пытались исправлять свой баланс, набирая ещё больше краткосрочных кредитов. Чем чаще это происходило, тем менее стабильной становилась экономика и тем больше иностранных и внутренних держателей активов начинали переводить капиталы за границу [574] . Не имея возможности финансировать производство, фирмы стали проводить глобальные сокращения. Промышленное производство, и до этого уже находившееся в застое, теперь начало сокращаться умопомрачительными темпами. К 1932 г. оно упало на 40% по отношению к уровню 1929 г., среди всех европейских стран только Австрия и Польша пережили подобный кризис. В других государствах спад составил не более четверти, а в Британии всего 11%. Из-за изъятия фондов и краха компаний банки стали испытывать трудности. После банкротства ряда мелких банков в 1929–30 гг. разорились два крупнейших австрийских банка, а затем в июле 1931 г. под давление стали попадать большие немецкие банки [575] . Коммерческие провалы множились. Попытка создать более крупный внутренний рынок, сформировав таможенный союз между Германией и Австрией, была пресечена международным вмешательством, поскольку имела под собой очевидные для всех политические цели — стремление к образованию политического союза между двумя странами, который запрещался Версальским мирным договором. Отброшенная обратно к своим собственным ресурсам немецкая экономика погрузилась в глубокую депрессию. Уровень безработицы теперь повышался практически по экспоненте. Когда миллионы людей в больших городах не имели заработка, значительно меньше денег стало тратиться на еду, вследствие чего и так жёсткий сельскохозяйственный кризис усилился ещё больше, а фермеры не могли избежать лишения права выкупа закладных и банкротства, поскольку банки требовали возврата кредитов, от которых зависело так много крестьян. Сельскохозяйственные рабочие теряли работу на фермах, а имения банкротились, так что в деревнях от безработицы страдали точно так же, как и в городах [576] .

К 1932 г. примерно один рабочий из трёх в Германии был зарегистрирован в службе занятости как безработный, а в таких промышленных областях, как Силезия и Рур, этот уровень был ещё выше. Это категорически превосходило все предыдущие уровни безработицы, даже в самые худшие периоды спадов. Между 1928 и 1932 г. уровень безработицы в крупнейшем промышленном центре Германии, Берлине, вырос со 133.000 до 600.000 человек, в Гамбурге — с 32.000 до 135.000, а в промышленном центре Дортмунде в Рейнско-Рурском регионе — с 12.000 до 65.000. Очевидно, что самый страшный удар пришёлся на промышленность, но свои места также потеряли и офисные работники, а всего к 1932 г. работы лишилось больше полумиллиона человек [577] . Такое увеличение безработицы было устрашающе быстрым. К зиме 1930–31 гг. было уже больше пяти миллионов безработных, немногим более, чем год спустя после начала депрессии. Через год это число увеличилось до шести миллионов человек. В начале 1932 г. сообщалось, что безработные и их домочадцы составляли около пятой части всего населения Германии, это в общей сложности примерно тринадцать миллионов человек [578] . Реальная цифра могла быть даже больше, поскольку женщинам, которые потеряли свою работу, часто не удавалось зарегистрироваться в качестве безработных [579] .

Эти ужасные цифры — только часть истории. Сначала многие миллионы других рабочих оставались на своих местах, получая меньшую зарплату, потому что работодатели сокращали рабочие часы и вводили сокращённый рабочий день в попытке приспособиться к снижению спроса. Потом многим квалифицированным рабочим или подмастерьям приходилось соглашаться на черновую и неквалифицированную работу из-за отсутствия работы по специальности. И таким ещё везло. Источником настоящего отчаяния и страдания стал кризис, который начался во время уже достаточно серьёзной безработицы в октябре 1929 г. и продолжался следующие три года без видимых признаков смягчения. Система соцподдержки, введённая несколько лет назад, была ориентирована на гораздо более низкие уровни безработицы, максимум 800.000 человек (сравните с шестью миллионами безработных в 1932 г.), и обеспечивала помощь только в течение нескольких месяцев, а не трёх лет и более. Ситуация только ухудшалась из-за того, что катастрофическое падение доходов населения привело к глобальному сокращению налоговых сборов. Многие муниципалитеты также столкнулись с проблемами, поскольку сами финансировали социальную сферу и другие программы, самостоятельно оформляя американские кредиты, которые теперь также надо было отдавать. В рамках системы помощи безработным бремя поддержки людей, оставшихся без работы, по истечении срока их страховки перекладывалось сначала на центральное правительство в виде «кризисных льгот», а затем через некоторое время ложилось на плечи местных властей в виде «обеспечения социальной поддержки безработных». Центральное правительство не желало принимать непопулярные меры, которые требовались, чтобы заполнить пробел. Работодатели чувствовали, что не могут увеличивать взносы, испытывая сложности в делах. А профсоюзы и рабочие не желали сокращения льгот. Проблема казалась неразрешимой. А страдали от этого безработные, которые видели, как постоянно сокращаются или ликвидируются их пособия [580] .

Чем крепче становилась хватка депрессии, тем чаще на улицах, площадях и в парках немецких городов встречались группы мужчин и банды мальчишек, слоняющиеся без дела и внушающие чувство опасности (так казалось людям из буржуазного общества, не привыкшим к такого рода зрелищам), а в воздухе витало предвкушение насилия и преступности. Ещё более пугающими были попытки коммунистов, часто успешные, мобилизовать безработных для использования в своих политических целях. Коммунизм был типичной идеологией безработных. Агитаторы коммунистов вербовали молодых полупреступников из «диких стай», те организовывали забастовки против арендаторов в рабочих районах, где люди всё равно едва могли оплачивать аренду жилья. Они провозглашали «красные кварталы», как, например, в пролетарском районе Берлина Веддинге, вселяя страх в сердца некоммунистов, которые осмеливались забредать туда, иногда избивая их или угрожая оружием, когда знали, что те как-то связаны с коричневыми рубашками. Они называли некоторые пивные и бары своими, они привлекали на свою сторону детей из рабочих школ, заставляли заниматься политикой родительские организации и вызывали тревогу у учителей среднего класса, даже у тех, кто относил себя к левым. Для коммунистов поле классовой борьбы переместилось с их рабочих мест на улицу, когда все больше людей стали терять работу. Важнейшей задачей военизированной организации коммунистов, Союза бойцов красного фронта, стала защита пролетарской цитадели, при необходимости с применением насилия [581] .

Средний класс страшился коммунистов, и не только потому, что в политическом отношении они выражали социальную угрозу, которую представляли безработные, но и потому, что в начале 1930-х гг. их становилось все больше и больше. Их численность на национальном уровне подскочила со 117.000 в 1929 г. до 360.000 в 1932 г., а количество отдаваемых за них голосов увеличивалось с каждыми выборами. В 1932 г. в районе на северо-западном побережье Германии, включая Гамбург и прилегающий прусский порт Альтона, меньше 10% членов партии имели работу. По грубым оценкам, три четверти людей, вступивших в партию в октябре 1932 г., были безработными [582] . Основав «комитеты безработных», партия практически ежедневно проводила парады, демонстрации, «голодные марши» и другие уличные акции, которые часто заканчивались длительными столкновениями с полицией. Не упускалась ни единая возможность повысить температуру политической атмосферы, которую руководители партии все больше считали финальным кризисом капиталистической системы [583] .

Такое развитие событий привело к ещё большему расколу между коммунистами и социал-демократами в последние годы республики. Уже дали всходы семена горечи и ненависти, посеянные событиями 1918–19 гг., когда члены добровольческих бригад на службе социал-демократического министра Густава Носке убили выдающихся коммунистических лидеров, в первую очередь Карла Либкнехта и Розу Люксембург. Об этих убийствах открыто вспоминали на каждой церемонии в их память, проводимой коммунистической партией. К этому теперь добавилось вызывающее распри влияние безработицы: безработные коммунисты нападали на социал-демократов и членов профсоюзов, продолжавших работать, а социал-демократы всё сильнее опасались жестоких и необузданных элементов, которые собирались под знамёнами коммунистов. Дальнейшее возмущение было вызвано привычкой профсоюзных боссов социал-демократов указывать работодателям на коммунистов как на лишних рабочих, а также практикой работодателей увольнять сначала молодых, неженатых рабочих, а не взрослых и женатых, что опять же во многих случаях означало, что работу теряли члены коммунистической партии. Двойственное отношение среди рядовых коммунистов к социал-демократическим истокам рабочего движения приводило к противоречивым отношениям со «старшим братом» партии, в которых всегда желательно было следовать общим целям, но только в соответствии с собственными условиями коммунистов [584] .