Чтение онлайн

— Мда… Вот и все… Всех благ и успехов на поприще. Надеюсь, мы с вами еще встретимся. Но лучше не стоит.

И, развернувшись, Ооноор бодрой походкой покинул локализацию. Хотелось немедленно на свежий воздух, в первый попавшийся гравитоптер, и чтоб в нагрудном рете только спички, а в передних — газовое ружье, и лишь ветер свистит за ушами, да вокруг только лес и никаких кретинов-студентов. И мысли о высокой науке и удалой охоте… Но не тут то было. Послышалось деликатное сопение. Не поворачивая головы, Ооноор скосил нижний ряд гляделок и небрежно бросил на ходу:

— В следующем семестре, юноша.

— Никак невозможно, профессор, — восторженно прошепелявил юный студент по имени Зигмунд, — я стою на пороге величайшего открытия. И без вашего мудрого совета, так сказать консультации, участия вашего…

— Извольте излагать мысли поконкретней, — вздохнул Ооноор, сделал паузу и добавил, с видимым усилием: — И покороче, если можно.

— Да как же покороче, — восхищенно воскликнул студент, — это же такое, такое событие. Покороче нельзя. Это ж мировое открытие! Разрешение всех загадок Вселенной, да что там Вселенной! Больше!

— А ты пользоваться газовым ружьем можешь?

— Газовым?.. Да, в принципе, со схемой действия знаком… Но ведь…

— Ну и чудненько. Вперед!

Ооноор уверенной походкой проследовал на стоянку персональных гравитоптеров. Сзади семенил, что-то неуверенно бормоча в обонялку, взволнованный студент. Они погрузились, и гравитоптер взмыл ввысь.

Летели долго. Зигмунд сколько мог — терпел, но и его терпение закончилось. Он осторожно потрепал плечо впереди сидящего профессора своей мохнатной верхней.

— Профессор! У меня тут…

— Хорошо, хорошо. Договоримся так. Мы сейчас немного поохотимся, затем немного расслабимся: разведем костерок на берегу тихой речки. Вот тогда, в тиши прохлады, и не раньше, я, вьюноша, предоставлю вам возможность высказаться.

— Поохотимся?

— Точно. За каждый ваш промах, студент, — незачет. Без пересдачи. Да, и еще. Пыгнов, надеюсь, не страшишься?

— Пыгнов?!! — гляделки Зигмунда подернулись поволокой, и он как-то обмяк. — Жуткие, прожорливые страшилища, с острыми зубами и изощренным интеллектом хищника? Они, кажется, еще и прыгают…

— Не боишься? Это хорошо, — Ооноор, заложив крутой вираж, вывел машину на скоростную трассу, лежащую в направлении его охотничьих угодий.

Светило уже давно село, когда искарябанный когтями и зубами хищников охотничий движитель-чуе с Ооноором и студентом приземлился в тени огромных дубовиковистовых кустей неподалеку от охотничьего домика. Веселый, хотя несколько усталый после охоты, Ооноор выпрыгнул из движителя-чуе и побежал к домику за блоком дистанционного управления Выгружателя и Разделывателя Добычи. Затем из движителя-чуе выполз слабо вибрирующий конечностями студент, на лице которого можно было прочитать все что угодно, кроме чувства удовольствия.

Ооноор уже возвращался с Выгружателем.

— Ну что, тебе какой кусочек вырезать? Все ж как-никак всего четыре незачета из пяти возможных — с меня причитается. Ну, выбрал? Все отчего-то предпочитают сахарные косточки. А по мне так лучше пришейные бугорки. Сладкие и сочные, если, конечно, правильно приготовить.

— А может не надо? — еле дыша промямлил Зигмунд. — Вообще-то я не ем мяса. Тем более пыгнов.

— Да бросьте вы, юноша, — добродушно заулыбался Ооноор. — От сахарных косточек за всю мою жизнь еще никто не отказывался. Да ты лишь почувствуешь запах — обо всякой науке забудешь.

Эти слова, особенно упоминание о науке, несколько взбодрили Зигмунда, он даже встал и помог Ооноору разделывать тушу.

Вскоре, как и обещал профессор, на берегу тихой заводи горел костерок. У костерка лежал с немалым куском пыгна Великий Ооноор. По другую сторону костра лежал и с сожалением разглядывал сахарную косточку студент Зигмунд. Он ждал своего чаемого мгновения.

В вечерней тишине кто-то плескался в реке, бил по водной глади, оставляя на ней медленно расходящиеся круги. В камышунах что-то посвистывало и почиркивало. Над камышунами вились плотные тучи вечерних оглоедиков, терпеливо ожидающих своей доли от туши пыгна. Хороший был вечер, прочуханистый.

Наконец Ооноор отвалился, отложил в сторону недоеденный кусок пыгна, лениво поковырял в глотательнице крючком для питания и вяло пробормотал:

— Ну давай, чего там у тебя, уже можно.

— Ик, — икнул Зигмунд с перепугу. С сомнением посмотрел на несъеденную сахарную косточку. — Вы конечно в курсе архаической теории мировых констант. Ну, вы понимаете, о чем я.

— Хм.

— Древние скептики не даром никак не обозначили формальную сторону этой экзотической э-э, ну вы понимаете, что я хочу сказать.

— Гм.

— А я сегодня ночью обнаружил, что комплекс мировых констант, оказывается, должен существовать как реликтовый континуум с тех самых времен, когда о причинностных связях еще и речи не было. Вы, конечно, представляете, как это должно выглядеть в представлении Ли-Пуффика?

— Кхы-кхе.

— А теперь самое главное. Слушая вашу последнюю лекцию я сообразил, что этот реликтовый континуум мировых констант и есть та организующая данность, что формирует всю картину видимого мира.

— В самом деле?

— А больше нечему.

— В самом деле. Почему бы и нет?

— Вы само собой уже поняли, что особенно яркие и впечатляющие следствия можно получить следуя методе Дикки-Дикенштайна.

— Я понял? Да ваш Дикенштайн шарлатан, юноша.

— Да? Но я и не настаиваю, профессор. Тогда обратимся к формализму Люмиака Лимпоника. Как вы полагаете? Ведь оттуда сразу следует во-первых, что наша Вселенная не может эволюционировать сама по себе, а только вследствие логистической направляющей реликтового континуума. Из чего следует, что изучая соотношения мировых констант мы сможем вычислять и прошлое, и будущее, и весь спектр виртуальных настоящих, откуда интегрированием по спектру возможностей получим актуальное настоящее.

— Вы о чем толкуете? Как будто это все следствия теории Бидиуса-Ториуса-Ломбарда. Я ее опроверг еще на втором курсе в бытность свою студентом школы руаники. А вообще-то, древние все это называли теодицеей, но этот термин неясен, неформализуем, следовательно — вне науки.

— Нет, я на самом деле о другом, профессор. Вы, конечно, помните загадочные слова Великого Фомича, брошенные им на Консилиуме. Никто до сих пор не смог подступиться к их трактовке.

— Помню я тот коллизеум. Очень даже. Как же, именно тогда я и открыл свой непревзойденный оператор самоопровержения. А вот слов Фомича не помню. Разве он что-то говорил?