Чтение онлайн

– Приятель, вы еще здесь?

– Я это к тому, что мне надоели суды. Не хочу иметь с ними дело. Хотя, как говорится, с паршивой овцы хоть шерсти клок.

Так храни вас господь, сеньор дон Хосе. Да продлит господь ваши дни на радость бедным…

– Прощайте, прощайте, приятель.

Пене закрыл дверь на ключ и подумал: «Ну и сутяги же в

этом городе!»

ГЛАВА V

КАЖЕТСЯ, ВОЗНИКАЮТ РАЗНОГЛАСИЯ

Вскоре Пепе появился в столовой.

– Если ты позавтракаешь плотно,- ласково сказала ему донья Перфекта,- то перебьешь себе аппетит к обеду. Мы здесь обедаем в час. Возможно, тебе не нравятся сельские привычки?

– Напротив, они великолепны, дорогая тетя.

– Так что же ты предпочитаешь: плотно позавтракать сейчас или заморить червячка в ожидании обеда?

– Я предпочитаю слегка закусить, чтобы иметь удовольствие обедать с вами. Даже если бы в Вильяорренде мне попалось что-нибудь съестное, вряд ли я стал бы есть в этот час.

– Мне незачем, конечно, говорить тебе, что с нами ты должен быть откровенным. Можешь распоряжаться, как дома.

– Благодарю вас, тетя.

– Как ты похож на отца! – воскликнула донья Перфекта, с подлинным восхищением взирая на молодого человека, пока он ел.- У меня такое чувство, будто я вижу моего доброго брата Хуана. Он так же сидел, так же ел. У него такие же глаза…

Пепе уничтожал незатейливый завтрак. Слова, обращенные к нему, взгляды тетушки и сестры внушали ему такое доверие, что он уже чувствовал себя, как дома.

– Знаешь, что сегодня утром заявила мне Росарио? – спросила донья Перфекта, устремив пристальный взгляд на племянника.- Она сказала, что ты, воспитанный на иностранный манер, среди роскоши и этикета, не сможешь вынести грубой простоты, в какой мы живем. Ведь у нас здесь все запросто, без церемоний.

– Она не права! – возразил Пепе, глядя на сестру.- Я больше чем кто-либо ненавижу фальшь и лицемерие так называемого высшего общества. Поверьте, я уже давно мечтаю, как сказал кто-то, слиться с природой, пожить вдали от суеты, в сельском уединении. Мне необходима спокойная жизнь, без борьбы, без треволнений, я не хочу завидовать и вызывать зависть других, как писал поэт. Долгие годы занятий и работы не позволяли мне отдохнуть, хотя я в этом очень нуждаюсь. Мои душа и тело стремятся к покою. Но, дорогая тетя, дорогая сестра, с той минуты, как я переступил порог вашего дома, меня окружило именно то спокойствие, о котором я всегда мечтал. Поэтому вам незачем напоминать мне

о высшем обществе и о большом свете: я с величайшим наслаждением променяю их на этот уголок.

В ту минуту, когда Пепе говорил, длинная черная тень упала на застекленную дверь, ведущую из столовой в сад. Солнечный луч, отразившись в стеклах чьих-то очков, скользнул по стене. Скрипнула щеколда, отворилась дверь, и в комнату важно прошествовал сеньор исповедник. Здороваясь, он снял шляпу и, почти коснувшись ею пола, низко поклонился присутствующим.

– Это наш исповедник,- представила вошедшего донья Перфекта.- Мы его очень уважаем. Надеюсь, вы станете друзьями… Присаживайтесь, сеньор дон Иносепсио.

Пепе пожал руку почтенному священнослужителю, и оба сели.

– Пепе, если ты привык курить после еды, не отказывай себе в этом,- благосклонно предложила донья Перфекта,- и вы, сеньор исповедник.

Добрый дон Иносенсио вытащил из-под сутаны большую кожаную табакерку с неопровержимыми знаками долгого употребления, открыл ее, извлек две длинные сигареты и предложил одну из них нашему другу. Росарио вытащила спичку из картонной коробки, шутливо прозванную испанцами «вагоном», и вскоре инженер и священник уже дымили друг другу в лицо.

– Какое впечатление произвел на дона Хосе наш любимый город, Орбахоса? – поинтересовался дон Иносенсио и по привычке сильно прищурил левый глаз, как делал всякий раз, когда курил.

– Я еще не успел составить о нем своего мнения,- ответил Пепе.- Из того немногого, что я видел, я заключил, что неплохо было бы в полдюжину предприятий Орбахосы вложить значительные капиталы да заполучить несколько умных голов, которые руководили бы преобразованием этого края с помощью нескольких тысяч энергичных рук. Пока я ехал от городских ворот до дверей этого дома, мне повстречалось более ста нищих, и большинство из них еще сильные, здоровые люди. Целая армия… Сердце сжимается при виде столь плачевной картины.

– На то есть благотворительность,- возразил священник.- Но во всех других отношениях Орбахоса отнюдь не бедный город. Вам ведь известно, что здесь выращивается лучший чеснок в Испании. У нас больше двадцати богатых семей.

– Правда, последние годы нам приходится туго, из-за засухи,- вмешалась донья Перфекта,- но наши амбары тем не менее пока еще не опустели. Совсем недавно мы вывезли на рынок не одну тысячу пучков чеснока.

– С тех пор как я живу в Орбахосе,- добавил дон Иносен-сио, нахмурившись,- немало мадридцев посетило наш город: одних привлекала предвыборная борьба, другие приезжали взглянуть на свои заброшенные земли, третьи – познакомиться с древними достопримечательностями, и каждый считал своим долгом поведать нам об английских плугах, о механических молотилках,

о водяных мельницах, о банках и бог весть о каких еще глупостях. Припев же у всех был одинаков: все здесь плохо и могло быть лучше. Пусть они убираются ко всем чертям! Нам здесь хорошо и без визитов столичных господ, мы не желаем слушать их постоянные причитания по поводу нашей бедности и восхваления иностранных чудес. Дурак о своем доме знает больше, чем умный о чужом. Не правда ли, сеньор дон Хосе? Не подумайте, однако, что я хотя бы отдаленно намекаю на вас. Никоим образом. Помилуйте! Я знаю, что перед нами один из самых выдающихся молодых людей современной Испании, человек, способный превратить наши бесплодные степи в богатейший край… И я не сержусь за то, что вы поете мне старую песню об английских плугах, о садоводстве и лесоводстве… Ничуть… Людей с таким талантом, как у вас, можно извинить, если они выражают презрение к нашему убожеству. Ничего, друг мой, ничего, сеньор дон Хосе, вам разрешается все – вы даже можете сказать нам, что мы кафры.

Эта ироническая и довольно резкая филиппика не понравилась молодому человеку, но он воздержался от проявления хотя бы малейшего неудовольствия и продолжал беседу, стремясь по возможности избегать вопросов, дававших пусть даже незначительный повод для спора и способных оскорбить крайне обостренные чувства патриотизма сеньора каноника. Когда донья Перфекта заговорила со своим племянником о домашних делах, сеньор исповедник встал и прошелся по комнате.

Светлая просторная комната была оклеена старыми обоями: они уже выцвели и потускнели, но благодаря опрятности, царившей в каждом уголке этой мирной обители, сохранили еще свой первозданный рисунок. Стенные часы с пестрым циферблатом, из футляра которых свисали неподвижные на вид гири и быстрый маятник, неутомимо повторявший «не так», занимали видное место среди массивной мебели столовой. Убранство стен дополняла серия французских гравюр, воспроизводящих подвиги завоевателей Мексики, с пространными пояснениями, столь же неправдоподобными, сколь и изображения Эрнана Кортеса и доньи Марины, сделанные невежественным художником. Между двумя стеклянными дверями, ведущими в сад, стояло латунное сооружение. Его нет надобности описывать – достаточно сказать, что оно служило опорой попугаю, который, расположившись на нем, озирался вокруг со свойственными этим птицам серьезностью и любопытством. Потешный и вместе с тем серьезный вид, зеленый мундир, красная шапочка, желтые сапожки и, наконец, хриплые смешные слова, произносимые попугаями, делают их похожими на глубокомысленных, чопорных дипломатов. Иногда они смахивают на шутов и почти всегда схожи с надутыми субъектами, нелепыми в своем стремлении казаться очень важными.

Дон Иносенсио был в большой дружбе с попугаем. Предоставив донье Перфекте и Росарио занимать гостя, он подошел к попугаю и, с довольным видом протянув ему указательный палец, проговорил:

– Ах ты бездельник, плут, почему ты молчишь? Грош тебе цена, если бы ты не умел болтать! Болтунами полон мир, их много и среди людей, и среди птиц.

Досточтимый пастырь собственноручно взял из стоящей рядом чашки несколько горошин и дал попугаю. Птица принялась звать горничную и требовать шоколаду: ее слова отвлекли дам и молодого человека от беседы,- по всей вероятности, не очень важной.

ГЛАВА VI,

ИЗ КОТОРОЙ ВИДНО,

ЧТО РАЗНОГЛАСИЯ МОГУТ ВОЗНИКНУТЬ ТОГДА, КОГДА ИХ МЕНЬШЕ ВСЕГО ОЖИДАЕШЬ

Неожиданно в столовой появился деверь доньи Перфекты, сеньор дон Каетапо Полептинос. Он вошел, радостно восклицая:

– Иди же ко мне, мой дорогой сеньор дон Хосе!

Дон Каетано и Пепе дружески обнялись. Они были знакомы: выдающемуся ученому и библиофилу не раз доводилось совершать поездки в Мадрид, когда объявлялись книжные торги согласно завещанию какого-нибудь букиниста. Дон Каетано был средних лет, высок и худ; продолжительные занятия и болезнь истощили его. Он говорил изысканно, даже высокопарно, что, надо сказать, ему очень шло,- и был ласков и любезен с людьми, порой даже чрезмерно. Его познания были столь обширны, что его по праву считали феноменом. В Мадриде имя его всегда произносилось с уважением, и если бы дон Каетано поселился в столице, его, несмотря на скромность, не преминули бы сделать членом всех академий. Но он любил спокойное одиночество, и место, которое в душе других занимает тщеславие, в его душе занимали библиомания и любовь к уединенным занятиям. Предаваясь им, он не преследовал никакой другой цели, кроме изучения интересующих его книг.