Чтение онлайн

Пока снегу было еще немного, то отец, то дядя, а то и оба вместе время от времени отлучались на день-два. Вместе с ними исчезали и лошади. И каждый раз, возвращаясь, отец и дядя привозили с собой что-нибудь из дому. Так появились бабушкин стул с плетенным из камыша сиденьем, прялки, ведра, туески, а в один из осенних вечеров отец привез с собой даже кипу очищенного льняного волокна, висевшего до того дома на чердаке.

Прялки жужжали теперь каждый вечер. Вместо керосиновой лампы горела березовая лучина, вставленная в раздвоенный сверху железный прут.

В долгие зимние вечера нашлось дело и нам с братом. Нас научили вязать шарфы и рукавицы. Поначалу дело шло крайне 'медленно, но вскоре мы стали настоящими вязальщиками.

Как-то в начале ноября, когда снегу навалило уже по пояс, к нам зашел сосед-партизан, дядя Костя.

— Мы хотим перебраться в Минусинск, к партизанской армии Кравченко. Слышно, что там наши крепко укрепились и бьют белых. Вот я и пришел попрощаться с вами.

В избе воцарилось молчание.

— Нелегко вам будет, — после долгой паузы вымолвил отец. — Это ведь верст двести отсюда. И снегу навалило немало.

— Трудно сидеть без дела, как медведь в берлоге. Да и силу нас мало. Попробуй высунься, сомнут зараз. А там на людяхлегче будет, кругом ведь свои. На миру и смерть красна, — невесело усмехнулся гость. — Попытаемся, — и, вставая с чурбака, протянул отцу руку.

Одет дядя Костя был в овчинный полушубок, на ногах валенки, на голове — беличий треух. Заметив, что у гостя нет ни шарфа, ни рукавиц, тетя Мария порылась на нарах, протянула дяде Косте несколько пар шерстяных рукавиц и носков. Затем, чуть помедлив, подошла к стене и схватила висевшие там на гвоздях связанные нами теплые шарфы:

— Перите. Тругим тафайте.

Смущенно поблагодарив, дядя Костя взял вещи и, пожав всем руки, вышел в ночной мороз.

Поход группы Гришина — Чайкина на соединение с партизанской армией не удался. Изнемогающие, голодные и обмороженные, вернулись партизаны через неделю обратно.

… Зима того памятного всем нам сурового года была снежной и морозной. Гулко стреляли по ночам лопавшиеся от стужи деревья. К рождеству до нас дошли известия, что партизанская армия воюет с беляками уже где-то под Ачинском. А в середине января двадцатого года к нам зашел дядя Костя и, улыбаясь, заявил, что Красная Армия выгнала колчаковцев из Красноярска.

И сразу встал вопрос, как выбраться отсюда: пройти со скотом десятки верст по заваленной метровым снегом тайге?

Но эта непосильная для нас задача разрешилась самым неожиданным образом. В полдень к нашей избушке подъехал обоз. Первым в избу вошел Михкель Клюкман, наш сосед, живший за горой.

— Собирайте быстро свои шмутки — надо засветло обернуться.

Через десяток минут в избушке появились Август и Мартиа Луйбовы, братья Лаурберги, степенно вошли Карл Банник и Иосеп Тамм. Немного позже пришли еще и Михкель Билу, которого мы, дети, почему-то всегда боялись, а вслед за ним Александр Сандра и Юлис Лусис, единственный обладатель трехрядной гармони в деревне. Последним, улыбаясь во весь рот, заявился и отец.

Вскоре, укутанные в овчины и платки, мы под храп заиндевевших лошадей и скрип полозьев двинулись домой.

На наше счастье, нашлись добрые люди, отстоявшие наш хутор от уничтожения.

Началась новая жизнь. Жизнь без царя, без урядника, нигде еще не виданная, никем еще не испытанная. И миллионы людей, от Кушки до Чукотки, от Владивостока до Петрограда начинали учиться жить по-новому, работать по-новому.

Всему этому стали учиться и крестьяне глухих таежных хуторов Выймовки.

Новая жизнь

Откатились далеко на восток разбитые регулярными полками Красной Армии и партизанской армией Кравченко и Щетинкина остатки колчаковцев. Сам «правитель Омский» — адмирал Колчак — доживал свои последние дни в иркутской тюрьме. Лишь в Приморье, на Дальнем Востоке, по-прежнему лютовали остатки белогвардейских банд, поддерживаемые американскими и японскими интервентами.

Опаленные огнем гражданской войны, вступили в новую непривычную жизнь крестьяне на Выймовских хуторах.

Над избой Юлиса Лусиса алел красный флаг и на нем мелом были написаны большие буквы — РСФСР. На двери вывеска: «Выймовский сельский Совет». Над дверью нашей избы также появилась вывеска — «Политпросветительный кружок «Валгус»{2}, а за ней вскоре и вторая — «Изба-читальня».

…Морозы в эту зиму держались долго. Нам, ребятишкам, редко удавалось выскочить на улицу. Лишь изредка, когда у двери оказывались снятые матерью или тетей «порожние» валенки, мы, воспользовавшись ими, стремглав выскакивали из избы и как были, раздетые и простоволосые, носились взад-вперед по протоптанным к стайке и бане тропам.

Наконец, появились первые признаки весны. Солнце стало пригревать и под навесами повисли первые прозрачные сосульки.

В один из солнечных мартовских дней к нам пришел нежданный гость. Широко улыбаясь, снял он папаху и протянул руку вставшему ему навстречу отцу:

— А-а! Вольдемар! Жив-здоров? Откуда ты?

Это был Вольдемар Карлович Оя. В Сибирь он приехал в разгаре войны, летом 1915 года. Должен он был начать учительствовать на Выймовеких хуторах, где до этого даже церковно-приходской школы еще не имелось. Но фронт требовал все больше и больше солдат, и молодого учителя, которому к тому времени исполнился 21 год, мобилизовали в царскую армию.

Обратно на Выймовские хутора он вернулся осенью 1917 года. Молодой, грамотный, видевший своими глазами ту бурную жизнь, что закипела в городе после Февральской революции, он стал настоящим центром общественной жизни деревни. Вокруг него собиралась молодежь, тяготившаяся старым укладом жизни. Это не могло не вызвать ненависть к Вольдемару у хуторских богатеев.

С приходом в Красноярск колчаковцев на наших хуторах подняли головы и местные контрреволюционеры. И Вольдемар Оя вынужден был бежать, скрывался вначале в городе, затем перебрался на таежную заимку на Мане…

И лишь с приходом красных он вновь появился у нас{3}.

…Разгромленные белогвардейские войска удирали на восток, бросая снаряжение, оставляя тысячи заморенных лошадей. С седлами, болтающимися под брюхом, а то и с хомутами и сбруей, брошенные хозяевами лошади бродили по полям и дорогам.

Слух о «даровых» лошадях дошел и до наших хуторов. На южных склонах уже темнели проталины. Апрельское солнце грело совсем по-летнему, в логах и ложбинках набухали от талой воды нанесенные зимой сугробы. Вот-вот зашумит вниз к Базаихе вешняя «большая вода».