Чтение онлайн

— Что скажете, Александр Сергеевич?

Пушкин улыбался. Портрет, несомненно, заслуживал похвалы, может быть, даже стихотворной. Он привёл пришедшие ему на ум строчки:

— Себя как в зеркале я вижу, но это зеркало мне льстит.

И Дельвиг довольно улыбался.

— Ваш портрет, Александр Сергеевич, — сказал Кипренский, — выставим сначала в Академии художеств, потом я увезу его в Рим, в Париж...

— Неужто я предстану таким красавцем перед Римом и Парижем? — пошутил Пушкин.

Дельвигу пришла идея.

— В Париж, в Рим, — сказал он. — Тамошние зрители могут не понять... Орест Адамович, милый Кипренский! Почему бы справа наверху не изобразить бронзовую фигуру с лирой в руках? Символ Музы...

Кипренский прищурил глаз и склонил набок голову, вглядываясь в холст и мысленно воображая новое решение.

— Что ж, — согласился он, — это не помешает, даже подчеркнёт... Вы сами не возражаете, Александр Сергеевич?

— Вам, великий художник, я уже обязан известностью для потомков, я смеюсь над могилой, — ответил Пушкин полушутливо.

Завадовский жестом профессионала вскрыл новую колоду — цветастую обёртку бросил на пол, а вперёд выставил глянцевитую поверхность карт.

Он был всё такой же, бывший чиновник Иностранной коллегии, теперь отставной актуариус, — с косыми бачками на удлинённом лице, со взбитым хохолком, с фатоватым выражением английской невозмутимости, — так же одет на английский манер — в узкий фрак и коричневые панталоны в обтяжку. И по-прежнему роскошный его особняк на углу Большой Морской служил игорным притоном. Игроков собралось человек восемь — известные Шихматов и Остолопов [343] , несколько военных и фрачников.

Завадовский выжидательно смотрел на Пушкина, который заметно волновался и пальцем с немыслимо причудливым перстнем прижал свою карту к столу. Вот кого трудно было узнать — Пушкина: лицо его изменилось, постарело и невообразимо обросло баками, — но легко угадывался азарт. Завадовский чуть искривил тонкие губы: настоящий игрок должен уметь сохранять холодность.

— Пятьдесят, — наконец сказал Пушкин.

Он заглянул в свою карту7, будто не знал, что там тройка. Но он будто произнёс заклинание и теперь смотрел, как длинные холёные пальцы Завадовского неторопливо мечут. Другие игроки, отдыхая, пили вино, равнодушно наблюдали за игрой и ожидали своей очереди. Игра была некрупной. Впрочем, никто не сомневался, что Пушкин, уже проигравший большую сумму, и на этот раз проиграет: он был невезуч.

И в самом деле, Пушкин вскочил и в ярости разорвал карту на мелкие кусочки.

— Баста! — сказал он.

— Желаешь вина? — спросил хладнокровно Завадовский.

Пушкин осушил бокал.

— Тебе нельзя играть, — заметил Завадовский давнему своему приятелю.

— Это почему? — довольно резко, даже с вызовом сказал Пушкин.

— Во-первых, ты проигрываешь, — принялся рассуждать Завадовский. — Во-вторых, извини меня, твои африканские страсти уж лучше тебе тратить на поэзию...

— Это вовсе не твоё дело, твоё дело метать.

— Очередь не твоя.

— Но, господа, вы разрешите мне? — Пушкин был возбуждён, взвинчен и почти с мольбой обращался к другим игрокам. Те со снисходительными улыбками смотрели на знаменитого поэта.

— Александр Сергеевич, для вас... Вы ещё спрашиваете!

Снова Завадовский с треском вскрыл колоду. Вновь заблестела глянцевитая поверхность карт. Дело шло к утру, но и раньше свечей не зажигали: в окна лился свет белой ночи. В необычном ночном свете нарядная гостиная, обтянутая гобеленами, со старинной позолоченной мебелью, с картинами и зеркалами в тяжёлых рамах выглядела какой-то призрачной, почти лишённой телесности.

Пушкин долго и суеверно выбирал из своей колоды карту. Он давно играл в долг. Но не в этом было дело! Дело было в том неистовом азарте, которым он был охвачен. В огне и угаре этого азарта перегорали тяготы и невзгоды жизни.

Пальцы Завадовского неторопливо двигались. Пушкин наклонился вперёд, следя за картами, ложившимися направо и налево, потом открыл свою карту и устало откинулся к спинке стула. Он опять проиграл. Оставалось покориться судьбе.

— Желаешь вина? — снова спросил Завадовский.

Пушкин жадно выпил.

— Боже мой, — сказал он, — сколько лет прошло! Ты убил Шереметева, отправил к праотцам своего друга, а сам остался таким же...

— Не скажи... — сдержанно отозвался Завадовский. — Я сожалел и сожалею...

«Убив на поединке друга...» — сложилась у Пушкина стихотворная строчка.

— Зачем же ты стрелялся из-за пустяка?

Завадовский пожал плечами:

— Что оставалось мне делать? Я предлагал мировую, но злобный Грибоедов помешал. Господь его накажет, ты увидишь.

— Перестань, — сказал Пушкин. — Грибоедов — человек необыкновенный, таинственно-своеобразный. Мы в России не умеем ценить...

Завадовский пренебрежительно махнул рукой.

— От злобы на изгнавшее его общество написал злобную свою сатиру.

«Убив на поединке друга...»

— Что ж ты делал потом?

— Я мог бы служить — и верно, выслужился бы, — да предпочёл do Ice far niente [344] . Вот и живу без особых трудов...

«Прожив без цели и трудов...» — сложились строчки.

— Что ж ты все эти годы делал?

— Вышел в отставку, путешествовал... Теперь вот в Петербурге.

Когда-то в этом самом доме, в этой самой гостиной велись горячие споры о судьбах России, конституции на английский манер, о республике на манер французской, о военных поселениях, об умных, о сходках — ныне эти споры никого не заинтересовали бы. Всё давно и надолго определилось. Зачем же то, что безнадёжно кануло в прошлое, толочь в ступе? Обсуждали пустяки, много пили.

— Если хочешь знать, Васенька Шереметев был лучшим из немногих моих друзей! — сказал Завадовский.

«Убив на поединке друга...»

— И нужно же погибнуть из-за дешёвой бабёнки! Но Васенька испытывал к Истоминой то, что называется amour de lycien [345] . Я понимал, что поединок этот не сделает чести ни ему, ни мне. Мы, конечно, помирились бы, если бы не мой секундант Грибоедов...

— Ну, если Грибоедов узнает, не избежать дуэли.

Завадовский снова пренебрежительно махнул рукой.

— Жаль, что государь к дуэлям строг.

И зашла речь о Николае, молодом государе. Говорили восторженно, пели хвалу. Государь твёрд, а России нужен сильный правитель.