Тревожный звон славы
Шрифт:
Когда Пушкин и Лёвушка спускались с холма, на краю, у самого ската, на площадке, окружённой липами, белели девичьи платья и слышались молодые голоса. С этой площадки, на которой под дубом стояла садовая скамейка, проглядывалась дорога на Михайловское.
V
Дома царил Сергей Львович. Семья окружала его и внимала ему.
— Послушай, — сказал он Пушкину, — что пишет «Северная пчела». — Страницы газеты поддерживал, перегибаясь из-за кресла, старик Никита Тимофеевич. Сергей Львович приложил к глазам лорнет. — Вот, о торжественной церемонии водоосвящения. «Необыкновенное стечение народа всех состояний покрывало преддверия соборов... и даже противолежащий берег реки...» — В газете наиболее важные фразы набирались курсивом, и Сергей Львович — прирождённый, превосходный декламатор — вибрацией голоса эти фразы выделял. — «При погружении креста, — эти слова он выделил, — началась пушечная стрельба... Его императорское величество, — это он тоже выделил, — изволил проехать мимо войск верхом... Во всё время громкое ура раздавалось в народе... наслаждаться лицезрением монарха...» Послушай, — обратился он к Пушкину, — что этот прославленный Булгарин [72] ?
72
Булгарин Фаддей Венедиктович (1789—1859) — писатель, журналист, редактор «Северного архива» и «Литературных листков», издатель (с Н. И. Гречем) «Северной пчелы» и «Сына отечества».
Пушкин пожал плечами.
— Меня он расхваливает. Но его угодничество... Он чужд мне духом. Но дело ведёт умело — настоящий торгаш.
Сергей Львович с презрением отбросил шелестящий газетный лист.
— Чего же ты хочешь, — сказал он. — Поляк! — Ему довелось служить в Польше.
Пушкин направился в свою комнату, но Сергей Львович удержал его.
— Неужто мы все тебе тягостны? — Он указал на собравшуюся в зальце семью. — Я переношусь мечтами в Париж...
Пришлось сесть.
— Париж! Когда въезжаешь в него по версальской дороге, он великолепен. — Сергей Львович не был никогда в Париже, но разве не Франции обязан он всем своим воспитанием? — Ты видишь громадные здания с высокими шпилями и куполами. На правой стороне — Сена, на левой — гора Март... — Не ему ли когда-то его друг Карамзин рассказывал о своём путешествии? — И подумать только, что именно французы устроили страшную революцию. «Que faire? — скажет француз. — J’aime les troubles! [73] »
73
«Что делать? Я люблю мятежи!» (фр.).
— Полагаю, — сказал Пушкин, — историю, тем более грозные потрясения, определяют не характеры.
— А что же? — сразу раздражаясь, сказал Сергей Львович. — В русском характере, например, ничего подобного нет!.. — Но он благоразумно вернулся к прежней теме. — Густые аллеи Тюильри! Елисейские поля! Большая Опера! C’est beau, c’est ingenieux, sublime! [74] — Могло показаться, что он сейчас рукоплещет, сидя в кресле парижской Оперы, а не в зальце скромного своего поместья. Тонкая улыбка тронула его губы. — В Москве во французском театре играл Монтален. И я смог применить к нему стих Лафонтена [75] : вот весь мой талант, man talent... — Сергей Львович не мог отказаться от каламбура.
74
Прекрасно, остроумно, возвышенно! (фр.).
75
Лафонтен Жан де (1621—1695) — французский писатель, автор сказок, комедий и басен.
Прекрасная креолка, его жена, одарила его улыбкой: иногда она восхищалась им.
— Гора Март, насколько я знаю, покрыта ветряными мельницами, — сказал Пушкин.
— Ты ошибаешься, Александр, — с чувством произнёс Сергей Львович.
— Нисколько не ошибаюсь. — Париж он представлял не хуже своего отца.
Настроение у Сергея Львовича испортилось.
— Пётр повинился: гнедой хромает. Но это ты загнал его!
— Вот как? — возмутился Пушкин. Настроение у него тоже испортилось.
Но в зальце повисло молчание.
— В каком неприятном, щекотливом положении я очутился, — сказал Сергей Львович. — Помещики всего уезда знают, что ты сослан. И мне задают вопросы...
— Что же ты хочешь? — выкрикнул Пушкин и поднялся со стула.
— Ты обязан был явиться к псковскому губернатору! Ты, верно, не знаешь, что мне пришлось ездить в Псков и объясняться с его превосходительством господином Адеркасом [76] . И мне это неприятно! — Сергей Львович тоже вскочил со своего места.
76
Адеркас Борис Антонович фон (ум. в 1831 г.) — псковский гражданский губернатор, действительный статский советник, осуществлял надзор за А. С. Пушкиным в 1824—1826 гг.
Мирная беседа вдруг превратилась в бурную ссору.
— Не поеду! Не собираюсь! Вот так! — выкрикивал Пушкин.
— Я уважаем дворянами всей губернии! — Сергей Львович размахивал руками. — Vo us voulez done me faire mourir [77] ! Да знаешь ли ты, что даже в Опочку, даже в Новоржев ты не имеешь права поехать без разрешения!
Пушкин выбежал из дома. Положительно, эти два человека не могли жить рядом.
...Уже дождь перестал, а он под развесистым деревом ещё долго удерживал коня. Потом направился к дому. Кто это? Среди мокрой травы, луж, в грязи расползшейся тропинки взгорья, сама промокшая, в лаптях и в цветном платке, терпеливо ждала Ольга Калашникова. Тотчас она, будто от чумы, бросилась бежать от него... В самом деле, что бы это могло значить?
77
Вы хотите уморить меня! (фр.).
Дома текла обычная жизнь. Но в этот день у Сергея Львовича разыгралась фантазия: нужно строить новый дом, более обширный. Он уже набросал план: длинная зала в четыре окна, стеклянная дверь на террасу, по бокам залы гостиные с итальянскими окнами, с одной стороны коридора диванные, с другой — спальни и комнаты для прислуги. Каково?
Он повёл целую экскурсию — жену, дочь, обоих сыновей и Калашникова — по комнатам, показывая, как всё будет. Но и на этом не успокоился. Вышли из дома. Дерновый круг нужно расширить и обсадить кустарником, например, барбарисом. Куртины, цветник, оранжереи — всё обновить. Пруды выкопать новые. И почему бы не выращивать в огороде дыни, que diable! [78]
78
Какого чёрта! (фр.).
Потом он позировал дочери, которая писала его портрет. Надежда Осиповна, забыв, что есть орфография и синтаксис, писала французские письма, а Пушкин с Лёвушкой углубились в парк. Они шли вверх по прямой еловой аллее. Песок всосал дождевую влагу и потемнел. Мощные ели с обеих сторон выстроились рядами.
— Я хотел... — неуверенно начал Лёвушка, — давно спросить...
Пушкин посмотрел на брата. Кто у него есть, кроме брата?
— Все говорят... и ты конечно же знаешь... — Лёвушка никак не решался продолжить. Он понизил голос. — Тайные общества!
Пушкин конечно же знал.
— Да, — сказал он и снова посмотрел на брата. Тот ждал откровений. — Ну и что?
— Но... но... — залепетал Лёвушка. — Если, скажем, предложат мне?
Пушкин энергично тряхнул головой.
— И не вздумай! Потому что построено на песке. — И он носком туфли ткнул в песок аллеи. — Я сам когда-то пылал желанием... Но теперь... Послушай. — Перед кем же ему было излиться, как не перед братом? — Я верил. Я ждал. Я надеялся. И что же? Я понял. Не разум, не мечты — что-то железное в судьбах мира! Народы хотят тишины и сытого печного горшка. Ты следил? Испания, Португалия, Италия, Греция... Видимо, для всего должен пробить свой час. В России этот час ещё не пробил. Но в какой пустоте и безветрии ощутил я себя!
Он горячо заговорил о пережитых им сомнениях и разочарованиях и мучительных размышлениях: что же, в конце концов, правит миром?
— Во мне какая-то озлобленность, ко всем какое-то недоверие, какое-то сожаление о мною самим содеянном, — признался он. И вдруг замолчал. По лицу брата он увидел, что его излияния скучны тому. Он вздохнул. — Ну хорошо. — И снова тряхнул головой. — Что ж, вернёмся. — Они успели дойти до часовни. Он потянул носом воздух. — Правда, хорошо дышится?
Лёвушка поднялся на крыльцо дома, а он свернул к няне. Что ж он увидел? Лицо Арины Родионовны раскраснелось. На столе стояли бутыль доморощенного вина и кружка.