Чтение онлайн

– Аттор Канэрргантт? Он же меня спас? Зачем? Ангелика была рядом с «Сердцем Аттардии»! Зачем было нас спасать, а сразу не выкрасть?

– Он не только тебя взял на корабль. Еще Алорзартими Баро. Кто захочет ссориться со Святой Землей Меридиан? Дураков, как я и Зимронд, больше нет, пожалуй, во всей Меридее.

– Домой хочу, в Лодэнию, в наш Ларгос!

Рагнер широко улыбнулся, сверкнув зубами.

– Зря ты отпустил эту дрянь, Акантху или, как там ее, Лаверну… – еще всхлипывая, сказала Маргарита. – Прости меня, Боженька, за ужасные слова и мысли, но надо было их убить и бросить в помойную яму. Похитители детей не знают жалости и, значит, не заслуживают жалости сами.

– Я уверен, что с Лаверной и другими покончат их же хозяева, – усмехнулся Рагнер. – Кстати, крошечный башмачок у нее и правда нашелся в сумке у седла. И она ничего не украла… Тем не менее она вряд ли выкрутится – и сама это понимает… Мы более никогда ее не увидим.

Исповедь

Согласно знанию, Пороки относились к стихии Воды, как и удовольствия; грехи – к стихии Огня. «Грех» произошел от слова «греть», означал поступок или мысль против совести, что жжет и мучает, – и человек заливал Огонь Водой, получая удовольствие, а со временем обилие грехов превращалось в Порок. Грехи будто выжигали дырочки в душе – и в них поселялись лярвы, мелкие злобные духи, более всего похожие на червей. Лярвы разъедали душу больше и больше, делая дерево души больным, слабым, с трудом сопротивляющимся пагубным страстям. Пилула помогала избавиться от тех лярв, что неглубоко засели в душе, но истинным лекарством являлась исповедь – соединение Воды и Земли. Вот только часто человек не осознавал всех своих грехов, Пороков и заблуждений, ведь они появлялись у него сразу же – едва он издавал в этом мире первый крик: они росли в нем, крепли вместе с ним; порой человек их любил, временами ненавидел, но избавиться до конца от порочных склонностей не мог. Монахи, уходя из мира, давали обеты – безбрачия, послушания, нищеты и иногда молчания, – ничто не должно было туманить им разум. Посредством молитв и исповедей они очищали душу для того чтобы прозреть: увидеть мир, людей и предметы в нем в их первозданном виде, а не через вуалевые завесы лжи, не через грязь гордыни, не через кровь вражды и не через песок корысти, – без блеска славы, без обманчивого цветения земной любви, без слепящего света духовной любви…

________________

Тридцать четвертого дня Нестяжания воротились Лорко, Енриити и Филипп. Часть новостей уже рассказал Рагнер, часть – они. По их словам, нотариальное дело Оливи вроде процветало – он снимал хороший дом на северо-востоке города, у рынка, жил там без жены и сына, но с матерью. Тетка Клементина пребывала в добром здравии. Гиор Себесро вновь устроил лавку на первом этаже своего дома, а суконную палату перестраивал с подвала и до крыши, обходясь, когда мог, собственными силами. Все ожидали чего-то грандиозного. Нинно так и не объявился, в его доме поселился Парис Жоззак, седовласый ухажер Ульви. Годовалый Жон-Фоль-Жин одновременно напоминал мать и отца, отличался отменным аппетитом. Ульви сказала, что если через четыре с половиной года ее муж не объявится, то она по закону похоронит его имя, продаст дом с кузней и выйдет замуж за Париса Жоззака. Кажется, она даже расстроилась тому, что Нинно осенью был жив-здоров и ей теперь придется ждать лишние полгода для похорон имени и до своей свободы.

Филипп повидал Онару Помононт, пуще влюбился и поставил себе цель: стать рыцарем, чтобы, как и Лорко, однажды завоевать сердце этой Прекрасной Дамы. Однако Лорко никак не хотел быть его наставником – «упозоримся вместях на всею Меридею, Фильпё». Зато Рагнер с пугающей искрой в глазах согласился – согласился «согнать жиру и нюней» со своего «братца-Любоконя». Видимо, чувства к синеглазой Онаре были воистину сильны – Филипп, обуздав страх и гордость, поклялся во всем слушаться герцога Раннора и не жаловаться сестре. Утро отныне наступало для Филиппа на рассвете, «с пробежки» в горы до реки, с купания в ней (знаю, что не умеешь плавать – войди в реку да выйди!), и с таскания двух ведер чистейшей воды до имения. Днем Филипп работал конюхом, ведь после санделианцев остались три лошади, а ночью подросток спал с четырьмя борзыми на сеновале, причем ночь для него начиналась сразу после заката. Филипп добросовестно старался, и в награду Рагнер позвал его с собой на охоту.

На охоту Рагнер, Лорко и еще пять лодэтчан собрались в медиану, до того же три дня готовились: собирали вещи, хлеб и вино, искали рога, чтоб трубить, точили колья, вместо рогатин, и тесали пули для камнеметных арбалетов. На кого идут охотиться, они сами не знали; самой желанной добычей, конечно, являлся красавец-олень. Поехали на лошадях, решив в горы не подниматься, а «гульнуть по холмам». Борзых собак тоже взяли «гульнуть».

В первый день охотники подстрелили двух куропаток и обнаружили у реки стаю куликов. Филиппа научили стрелять из арбалета, и он сразил одного кулика стрелой. Вечером они пообедали тем, что добыли, а затем, попивая вино, разговаривали у костра. Филиппу тоже налили вина, и он чувствовал себя взрослым, важным. Рагнер, глядя на него, вспоминал себя и думал, что для Филиппа охота случилась в первый раз, для него же, возможно, в последний – до празднества Перерождения Воды оставалось семь дней, значит, если проклятье это правда, то у него имелось всего десять дней жизни.

Второй день, день луны, прошел в поисках звериных троп. Воротиться домой без оленя, кабана или хотя бы косули, охотники считали позором. Однако утром дня марса Рагнер объявил, что они возвращаются и дальше в горы не пойдут. Разочарованные, охотники отправились до дома.

– Надобное было засразу в горы идти! – в сердцах воскликнул Филипп и хлестнул лошадь по шее поводьями, отчего та обиженно заржала.

– Добрый зверь в чем виноват? – строго спросил его Рагнер, поглаживая морду кобылы и успокаивая ее. – Еще раз увижу – пойдешь пешком. Я не только про сегодня говорю. Теперь это одно из многих моих правил, по каким ты будешь жить, Любоконь херов…

«Любоконь» насупился, а Лорко примирительно сказал:

– Конь – енто жа честя рыцарев, Фильпё. Не он тябе служивает – тъы яму. Уохотишься ащя, ежаль с Рагнером в Ларгос подашься, – не огорчавайся. У Ларгосу лясов полная полна… И да, Фильпё, Рагнер должон тябя научивать соколинай охоте – енто одна из рръыцарских наук.

– Я как герцог Альдриан Красивый буду охотиться?! – обрадовался подросток. – Рааагнер, а ты мне соколу куплишь?

– Я себе щас ссокола по ж…пе куплю! – с возмущением ответил тот. – Так, я тебе отныне не «Рагнер», тем более не «Рааагнер», а «герцог Раннор» или «Его Светлость», – это раз. Так будет до твоей юности, а там посмотрим, – это два. Далее, не «куплишь», а «купишь», – это три – учишь грамотно изъясняться. А четыре, – перебил он Филиппа, открывшего рот, – Лорко поздно переучивать, но даже он старается, – это пять. Более не перебивай меня никогда и не перечь мне, – это шесть! Ничего я тебе не куплю и сразу отринь сии мечтанья – максимум дам попользоваться или заплачу жалование за службу, – купишь всё себе сам, – это семь! Восемь – соколиная охота – это мастерство лишь для благородного рыцаря! Девять – соколов я не люблю! Десять – в моем замке их нет! Одиннадцать – ружье лучше любого сокола. Двенадцать – в моем замке даже есть пистолет. Тринадцать – да, я научу тебя стрелять из ружья – ты способный.

– Ах здорово! – обрадовался Филипп. – А в скоко обойдется сокол?

– Смотря какой. Белый орзенский кречет стоит как пара породистых скакунов… Самка еще дороже. Еще нужен сокольничий, а он получает жалование как капитан корабля – сто двадцать восемь серебряных монет в день, его помощник – пятьдесят. Вот и считай – сорок золотых за пару соколов и шестьдесят на жалование сокольничим, не считая стола для них и подарков к празднествам. Всего сто золотых в год!

Присвистнув, Филипп взъерошил свои русые волосы.

– Говорю же, – усмехнулся Рагнер, – ружье лучше любого сокола. Его можно купить за два золотых или даже меньше.

– А рыцарю скока в дню плотют? – спросил через некоторое время Филипп.

– А рыцарю сколько в день платят! По заслугам рыцарь получает. На Священной войне благородному рыцарю полагается минимум девяносто шесть серебряных монет в день. Неблагородному, как ты, – сорок восемь. После твоего возраста Послушания, я возьму тебя на службу кем-нибудь. Твоей сестре, к примеру, нужен конюший. Будешь следить за ее кобылой, запрягать ее, иметь помощника-мальчишку в конюхах, сопровождать везде сестру на выходах, помогать ей садиться в седло. Начнем с шести сербров. Каждый год, если я буду доволен, как ты служишь и как сдаешь экзамены, я буду повышать оплату. К восемнадцати годам можешь иметь двенадцать сербров в день. А там, гляди, станешь моим оруженосцем – это сорок восемь сербров в день.

– Ах! – не верил своим ушам Филипп. – Шесть серебряных монетов в дню! Это же две золотых в году! Ах! Стока же дядя Жоль в лавке доходовал! А раньшее можное? Пожааалуйста… – скорчил он «очаровательное личико»: распахнул умоляющие глаза, сжал и выпятил губки.

– Филипп, новых два правила! – разгневался черствый герцог Раннор. – Никаких «раньшее можно»! Если и можно – то это будет награда за заслуги, а не просьба! Второе правило – болтать без приказа запрещается. Если я прикажу – жужжи из своей мухоловки, как одержимый, а без приказа – молчи, в разговоры старших не лезь, отвечай, лишь когда тебя спрашивают!

Филипп на этот раз не подумал обижаться – две золотых монеты двумя солнцами ярко озаряли его разум и слепили в оба глаза.

Они ехали среди лесочка, по берегу горной долины и вдоль реки Аэли, – искали спуск с крутого обрыва, чтобы настрелять куликов и хоть что-то принести домой. Близился второй час дня, солнце грело жарко; великолепие природы поражало взор – клубящиеся, зеленые возвышенности, гряда дымных, призрачных гор, река внизу даже не голубая – нежно-бирюзовая, то широкая и спокойная, то в порогах и водопадах, то разветвляющаяся на ручьи, то сходящаяся в похожие на озерца затоны.