Чтение онлайн

– Мы с тобой в Париже нужны, как в римских термах – лыжи!

– Где-где? – то ли не понял смысла, то ли вовсе не расслышал фразы шеф заведения.

– Вот глухня! В Лютеции Паризиоруме. Ныне эта деревня так зовётся!

– Что-что?

– Лыжи!

– Эээ…

– Да копья же! Копья на длинных древках, Фавн тебя подери! Они и там, и тут без надобности! Потому я и взял с собой только короткий дротик! Стой! Стой! Стой! Куда ты вдруг побежал?

– Вас спасать! Нутром чую, кто-то чужой с недобрыми намерениями только что пробрался в нашу тихую парно-водную обитель!

Директор терм рванул в сторону центрального входа в банный комплекс.

Император остался в тепидарии один, но ненадолго. Шеф заведения вернулся так быстро, словно никуда и не исчезал:

– О повелитель! К вам на приём рвётся какой-то пошлый… эээ… ушлый грек! Я его поймал, арестовал и, как полагается, по описи сдал вашей страже. Он утверждает, что ему по делу и срочно…

– В Париж?

– Нет, не Лютецию Паризиорум! У него вопрос жизни и смерти… эээ… только смерти без жизни!

– Так пусть умрёт! Никто его не неволит и на этом свете тем паче силком не держит…

– Настоятельно рекомендую вашему величеству принять его и выслушать. Я увидел в его глазах присутствие какой-то великой тайны. Я умею читать не то что по глазам, но даже по пустым глазницам. Этот ушлый грек не о своей смерти печётся…

– О чьей же?

– Ромула!

– Какого ещё Ромула?

– Брата Рема! Основателя Рима! Я нутром чую, что он раскрыл вековую тайну места, где похоронен наш первый и самый великий царь…

Филипп, как от удара молнии, чуть не подскочил в воде. Вернее, подскочил, но не пошёл по ней, аки по суху, а живо выполз на «берег» в чешуе, как жар горя и как один-единственный римский богатырь, а не тридцать три варвара-гипербопейца:

– Зови! Впусти! Живо!

К стопам принявшего вертикальное положение государя, с которого струйками стекала тёплая влага, вскоре пал эллин Дионисий.

Император подозрительно оглядел распластавшуюся перед ним словно гуттаперчевую фигуру мужчины и рявкнул:

– Если ты мошенник, то за мной не заржавеет! Без разговоров сразу на кре… на плаху отправишься!!!

*****

Филипп, обнажённый до состояния «в чём мать родила», молча и долго, не перебивая, слушал то сбивчивый, то велеречивый рассказ грека Дионисия, который то ли всё ещё числился рабом сенатора Геренния Потента, то ли уже стал вольноотпущенником, свободным человеком и полноправным римским гражданином.

Эллин говорил, говорил, говорил без умолка, как будто боялся, что его отправят если не на крест, то на плаху и он может не успеть изложить всё в подробностях и без утайки, до дней последних донца. Тут были, конечно, и тысячи тон словесной руды, и горы плевел, и груды прочего фонематического и лексического мусора, но всё произнесённое было неспроста, а единого слова ради. Пусть это слово и обратилось в конце речи нежданного пришельца сначала одним сложносочинённым предложением, а потом пулемётной очередью-серией простых (а мысль изречённая есть ложь):

– Никакой я не эллин и не раб, а араб, мне мама перед смертью в этом по секрету призналась! Чтобы никто этого не услышал, она потребовала, чтобы я склонил своё ухо низко-низко, к самым её губам, и едва слышно нашептала мне: «Сын мой, вся наша семья – чистокровные арабы! Мы – свои среди чужих и чужие среди своих! Ищи себе подобных!»

– Прямо так и нашептала? Ты ничего не попутал?

– Слово в слово! Это так же верно, как то, что и вначале было слово! И я теперь не смею скрывать этого от вас! Не имею никакого права! Вам положено это знать! Я араб и на этом точка!

– Неужели и ты тоже?

– И я!.. эээ… Я не первый?

– Думаю, что и не последний!

– А кто ещё?

– Да есть тут некоторые… Чем докажешь свою добротную родословную?

– Вот те крест! – не моргнув глазом, осенил себя знамением Дионисий.

«И как у них у всех получается довести это сладкое слово кре… кре… кре… до логического совершенства?!» – подумал император, вслух заключив не столько констатацией, сколько заманчивым деловым предложением:

– Моя благоверная точно бы поверила! Значит, и я тебе верю, честный человек! Хочешь стать сенатором Рима и с завтрашнего дня начать протирать свою тунику в курульном кресле курии Юлия?

– Эээ…

– Не можешь – научим! Не хочешь – заставим!

– Мои желания – это ваши желания… эээ… ваши желания – это мои желания… эээ… короче, чего изволите, государь, так тому и быть, того мне и не миновать! Я ваш навеки! Предан без лести!

Император продолжал стоять перед новым фаворитом целиком обнажённый, открытый всем ветрам назло, без устали разминая в правой руке… ручку дротика (если нечто висит на сцене в первом акте пьесы, то когда-нибудь оно должно выстрелить):

– Эй, кто-нибудь! Стража! Доставить мне сюда негодяя-сенатора по имени Геренний Потент. Тут на его место в элите Рима появился более удачливый… эээ… способный претендент! Нужна ротация кадров! Кадры решают всё!

*****

– Аве цезарь! Аве август! – вместив в тепидарий собственную тушку, по-римски салютанул сенатор Потент императору и тут заметил своего беглого раба. – Ах, вот ты где, плут!

Филиппа, принявшего последнюю реплику на свою персону и собственную грудь, передёрнуло, его лицо исказилось злобной гримасой, он не выдержал и гаркнул:

– Я тебе дам «плут»! Я тебе… не Димон, а август!

Потент бухнулся в ноги:

– Это я не вам, о Величайший! Не в ваш адрес! Я не я, и чемодана не моя! Мои слова адресовались вот этому пройдохе Диониске! Он ещё тот плут и прохиндей! – заверещал сенатор и осмелился приподнять голову: глаза его бегали тудэма-сюдэма. – О, государь, какое счастье: вы нашли мою убежавшую вещь! Спасибо вам за то, что возвращаете мне раба! Вот таков он, мой сукин сын!