Чтение онлайн

В полном беспорядке раскидала она знаки препинания и замолчала.

– У меня сын, - сообщила я и посмотрела на кресло, Обида сидела и внимательно слушала.

– Как себя чувствует твоя мамочка? Я ее видела несколько лет назад, когда она еще жила в Ленинграде. Как она в Москве? Привыкла?
– спросила Анечка.

– Не надо было уезжать. Это была ошибка.

– Наверно... Я тоже так думаю. Корни?
– сказала Анечка.

Я спросила:

– Как ты?

– Хорошо. Врач-эпидемиолог. Работаю в институте. Защитилась.

– А муж?

– Защитился. Доктор.

– Наук? Чего он доктор?

– Доктор всего, - засмеялась Анечка.

Все кандидаты, все доктора, с гордостью подумала я, как будто это была моя заслуга, я их так воспитала.

Анечка молчала. Я слышала, как она там возится со знаками препинания.

– Ты меня извини. Я вот о чем" подумала. Может быть, я могу быть тебе чем-нибудь полезна?
– наконец выжала она из себя, и в этой фразе все знаки препинания были расставлены правильно.

Я ответила:

– Может быть.

– Пожалуйста, скажи, - попросила Анечка, заведя разговор в такой тупик, из которого было не выбраться. Обида кошкой рванулась ко мне с кресла. "Ладно, ладно", - сказала я и кинула ее обратно.

Я не звонила Анечке сто лет. Она была вправе решить, что мне чего-то надо. Но чего? Выведать, как эпидемиологи предотвращают эпидемии? Но я лишь минуту назад узнала, что она эпидемиолог. И притом у меня в Москве есть знакомые эпидемиологи, уж в крайнем случае они могут рассказать, как там и что. Может быть, она решила, что я к ней за воспоминаниями? Но я никому не собиралась предлагать погружаться в прошлое, как под воду без маски. У всех дела еще были на поверхности, у меня тоже.

– Чего молчишь?
– спросила Анечка, стукнула трубкой, и оттуда посыпались звуки субботнего веселья, музыка, голоса.

Я поняла, что надо отпустить ее. Но Анечка тоже что-то поняла, даром что телефон работает на слабых токах. Слабые, слабые, не такие они и слабые.

– Вот что, послушай, - сказала Анечка четко и засадила точку. Приезжай. У нас неожиданно гости. К дочке сейчас придет орава чешских студентов. Будут и наши чешские коллеги. Я накрываю на стол. Понятия не имею, чем буду их кормить.

– Сколько будет всего чехов?

– Шесть, семь, восемь...

– Мало, - сказала я.

Юна засмеялась.

– Вас понял. Если все это не слишком поздно кончится, я не буду мыть посуду, а приеду к тебе в гостиницу.

Так завершился второй звонок, и я, не оглядываясь на кресло, чтобы не видеть сверкающие зеленые глаза подруги моей Обиды, набрала третий номер. Три попытки даются каждому, и было еще не поздно. Чешские студенты еще не пришли к Анечкиной дочери, коллеги еще любовались набережными и мостами, такси с Ларисой еще пробиралось по дорогам и пустырям.

– Угадай, кто говорит, - предложила я.

Он угадал.

– Спасибо тебе, что позвонила. Я очень тронут. Благодарен тебе за звонок.

Чарующая вежливость старинного, немного книжного образца отличала его и раньше, и слабые токи телефона принесли ее в номер откуда-то с Петроградской, как тоненькую мелодию, слышанную давно, возможно, вместе с ним в зале филармонии.

– Ты бы не мог приехать? Прошлись бы по Невскому, подышали.

– Понимаешь, какая глупость, я стою в комбинезоне, заляпан мелом, чудовищно небрит. У меня ремонт.

– Сам, что ли, делаешь?

– Может быть, и не сам, но...

– Понимаю. Твое присутствие необходимо.

– Сформулировано по обыкновению точно. Времени, видишь ли, мало. Всего два дня.

– А потом что?

– Понедельник.

Его понедельники были заполнены работой до отказа, когда он был еще лейтенантом. А теперь он полковник, какие же теперь у него понедельники? Я представила себе, как он двигает тяжелые предметы, он мастер их двигать, как он мажет, красит, белит, увлекая своим примером неторопливых маляров.

– Куда ты пропал?
– спросила я с нежностью.

– Думаю. Знаешь, я приеду. Только побреюсь.

Но я сказала, что уезжаю сию минуту, что я пошутила, но скоро приеду опять, и тогда мы обязательно встретимся.

В понедельник я закончила дела, сложила подписанные бумаги, всех заверила, что столичные коллеги со сроками не подведут (не подводили раньше), со всеми попрощалась.

Приготовила для встречи с Ларисой последние до поезда четыре часа. Четыре часа - как четыре стены и белый потолок над ними.

В семь позвонила. Женский голос ответил, что Лариса Федоровна еще не пришла с работы. Через полчаса тот же голос повторил те же слова, которые отличались от семичасовых тем, что были неправдой.

Человеку надо умыться и поесть после рабочего дня, и я позвонила позднее. Трубку взяла Лариса, и я сразу поняла, что она без сил, сидит в кресле, курит, истратив за день все свои запасы торжественности и шутливости. Даже голос ее прекрасный кончился. Она шептала таинственным бронхитным шепотом:

– Это чепуха, чепуха, к вечеру это у меня часто бывает. Чепуха. Было бы странно, если бы не было. С восьми часов лекции плюс практические занятия. Если бы меня спросили, как я представляю себе счастье, я бы ответила, что счастье - это молчание. А сейчас еще явится дипломник, милый мальчик с неразбуженным интеллектом.

Достаточно было прикоснуться к полузабытому слову "дипломник", и я представила себе, как он входит, неся под мышкой в аккуратной папке свое будущее. Мои четыре часа, теперь уже три, уйдут на дело высшего образования.

– Вот он звонит. Прошу, - это ему, розовощекому лодырю, хриплым, но радостным голосом.
– Видишь, он уже тут, - это больным, иссякающим шепотом мне.
– Ничего не попишешь. Давай свои московские координаты. Буду в Москве, обязательно позвоню.

"Обязательно позвоню" переводится "не позвоню".

Обида моя тут же явилась, и была она сегодня не нахальная, а серьезная, грустная.

– Не устраивай, пожалуйста, трагедий, - сказала я ей.
– Постарайся без нервов, будь умной. У всех своя жизнь, своя работа. У меня тоже, не приставай, уйди, уйди.