Чтение онлайн

Михаил Сухотин. 1896

Особая история связала Михаила Сергеевича с замужней и эмансипированной светской дамой Софьей Михайловной Мартыновой. Об их романе и о фактическом двоеженстве Сухотина знала вся Москва. Софья Михайловна (в Москве ее называли Сафо Мартынова) была некрасива, но обаятельна, очень умна и хорошо образованна, история ее семьи как по материнской, так и по отцовской линии занимала определенное место в истории отечества [415] . В 1892 году в Мартынову безответно был влюблен поэт и философ Владимир Соловьев. Она стала его последней любовью, которая отчасти нашла отражение в «мартыновском» цикле стихов Соловьева, а также в его философском труде «Смысл любви» (1892–1894) [416] . Своему же сопернику Михаилу Сухотину поэт адресовал глубоко иронические строки:

Для Толстых пикантность ситуации состояла в том, что Мартыновы – Софья Михайловна, ее муж Виктор Николаевич и сыновья – были их хорошими знакомыми, они бывали друг у друга в гостях. Софья Михайловна переписывалась с Владимиром Чертковым в начале 1880-х годов. Во второй половине 1890-х годов в деле переселения духоборов Лев Николаевич и Чертков рассчитывали на помощь Мартыновых, проживавших в то время в Тифлисе и знакомых с местными властями. «Милая, сердечная», по определению Софьи Андреевны, Сафо Мартынова близко к сердцу приняла смерть любимого сына Толстых Ванечки, была на его похоронах. И вот спустя несколько лет их старшая дочь, всеобщая любимица, собиралась выйти замуж за любовника хорошей знакомой!

С одной стороны, Лев Толстой с давних времен был знаком с бароном Михаилом Львовичем Боде (отцом Марии, которая и вышла замуж за Михаила Сухотина) [418] . Супруга же барона, Александра Ивановна, приходилась родной теткой В. Г. Черткова. С другой стороны, Толстых многое связывало и с Сухотиными. Лев Толстой знал в прежние времена отца Михаила Сухотина – Сергея Михайловича, о котором однажды оставил запись, полную пренебрежения [419] . Более того, в молодости Лев Толстой был влюблен в мать Михаила – Марию Алексеевну. Шумную историю развода старших Сухотиных Л. Н. Толстой, по-видимому, имел в виду, создавая роман «Анна Каренина» [420] . С замужеством же дочери Мария Алексеевна становилась Льву Толстому сватьей.

Так уж сложилось, что Софья Андреевна Толстая общалась как с любовницей, так и с женой Михаила Сухотина, вот ее (почти курьезная в этом контексте) дневниковая запись от 3 января 1895 года: «Поехала с визитами к Мартыновой, Сухотиной…» [421] Понятно, что Софье Андреевне, знавшей про московские истории, трудно было представить Михаила Сухотина своим зятем.

Судьбы этих людей были многообразно переплетены, все давно знали друг друга и многое друг о друге. Есть любопытная нить, связующая Сафо Мартынову и Татьяну Толстую: и у той и другой были скатерти, на них российские знаменитости оставляли свои автографы, которые затем фиксировались шелковой вышивкой. Скатерть Татьяны Львовны, собственноручно ею вышитая, сохранилась до сих пор и находится в Хамовниках – московском мемориальном музее-усадьбе. Было ли такое вышивание увлечением светской Москвы или свидетельствует о заимствовании Татьяной занимательной находки у Мартыновой? Трудно ответить на этот вопрос.

В июне 1897 года сорокаоднолетняя Мария Михайловна Сухотина умерла от чахотки, а вскоре Толстые узнали о серьезных изменениях в отношениях между Татьяной и Сухотиным. Софья Андреевна записала: «10 июля. Пережила тяжелые, тяжелые испытанья. То, чего я так страшно боялась с Таней, – получило определенность. Она влюблена в Сухотина и переговорила с ним о замужестве. Мы случайно и естественно разговорились с ней об этом. Ей, видно, хотелось и нужно было высказаться. Она погибает и ищет спасения. С Львом Николаевичем тоже был у ней разговор. Когда я ему это впервые сообщила, то он был ошеломлен, как-то сразу это его согнуло, огорчило, даже не огорчило, а привело в отчаяние. Таня много плакала эти дни, но она, кажется, сознает, что это будет ее несчастье, и написала ему отказ» [422] . В дом, по мнению родителей, пришло горе.

Любовь старшей дочери к Сухотину виделась Софье Андреевне «безумной, слепой» [423] . Мать тяжело переживала случившееся: «Уже 18 июль! Не знаю, хочу ли я, чтоб шло время или чтоб стояло. Ничего не хочу! Сегодня Таня сидит в зале на кресле и плачет горько; пришли мы с Марьей Александровной [424] и тоже принялись плакать. Бедная! она не радостно, не смело любит, как любят молодые с верой в будущее, с чувством, что все возможно, все весело, все впереди! Она болезненно влюблена в старого, ему 48 лет, а ей 33 будет, и слабого человека! Знаю я это именно болезненное чувство, когда от любви не освещается, а меркнет Божий мир, когда это дурно, нельзя – а изменить нет сил. Помоги нам Бог!» [425] Софья Андреевна искала причину привязанности дочери к Сухотину, ей казалось, что отношение Татьяны к нему в какой-то степени обусловлено идеей служения; 5 августа 1897 года она записала: «Таня все лелеет свою выдуманную мечту о посвящении своей жизни семье Сухотина» [426] .

15 августа 1897 года Л. Н. Толстой пометил в дневнике: «Сейчас Т[аня] приехала со свиданья с Сух[отиным]. Позвала меня к себе. Мне очень жаль ее. А что я ей могу сказать? Да, будет то, что будет. Только бы не б[ыло] греха» [427] . Осенью того же года Толстой получил письмо от дочери, попросившей его высказаться в связи с ее желанием выйти замуж за Сухотина. 14 октября отец ответил прямолинейно и жестко:

«Получил твое письмо, милая Таня, и никак не могу ответить тебе так, как бы ты хотела. Понимаю, что развращенный мужчина спасается, женившись, но для чего чистой девушке aller dans cette gal`ere [428] , трудно понять. Если бы я был девушка, ни за что бы не выходил замуж. Насчет же влюбленья я бы, зная, что это такое, т. е. совсем не прекрасное, возвышенное, поэтическое, а очень нехорошее и, главное, болезненное чувство, не отворял бы ворот этому чувству и также осторожно, серьезно относился бы к опасности заразиться этой болезнью, как мы старательно оберегаемся от гораздо менее опасных болезней: дифтерита, тифа, скарлатины. Тебе кажется теперь, что без этого нет жизни. Так же кажется пьяницам, курильщикам, а когда они освобождаются, тогда только видят настоящую жизнь. Ты не жила без этого пьянства, и теперь тебе кажется, что без этого нельзя жить. А можно. Сказав это, хотя и почти без надежды того, чтобы ты поверила этому и так повернула свою жизнь, понемногу деморфинизируясь, и потому, избегая новых заболеваний, скажу о том, какое мое отношение к тому положению, в к[отором] ты теперь находишься. —

Дядя Сережа [429] рассказывал мне – меня не было, – что они с братом Николаем [430] и другими мало знакомыми господами были у цыган. Николинька выпил лишнее. А когда он выпивал у цыган, то пускался плясать – очень скверно, подпрыгивая на одной ноге, с подергиваниями и would be [431] молодецкими взмахами рук и т. п., кот[орые] шли к нему как к корове седло. Он, всегда серьезный, неловкий, кроткий, некрасивый, слабый, мудрец, вдруг ломается, и скверно ломается, и все смеются и будто бы одобряют. Это было ужасно видеть. И вот Николинька начал проявлять желание пойти плясать. Сережа, я, Вас. Перфильев умоляли его не делать этого, но он был неумолим и, сидя на своем месте, делал бестолковые и нескладные жесты. Долго они упрашивали его, но, когда увидали, что он был настолько пьян, что нельзя было упросить его воздержаться, Сережа только сказал убитым, грустным голосом: пляши, и, вздохнув, опустил голову, чтобы не видать того унижения и безобразия, которое пьяному казалось (и то только пока хмель не прошел) прекрасным, веселым и долженствующим быть всем приятным.

Так вот мое отношение к твоему желанию такое же. Одно, что я могу сказать, это: пляши! утешаясь тем, что, когда ты отпляшешь, ты останешься такою, какою, какою [432] ты была и должна быть в нормальном состоянии. Пляши! больше ничего не могу сказать, если это неизбежно. Но не могу не видеть, что ты находишься в невменяемом состоянии, что еще больше подтвердило мне твое письмо. Я удивляюсь, что тебе может быть интересного, важного в лишнем часе свиданья, а ты вместо объяснения – его и не может быть – говоришь мне, что тебя волнует даже мысль о письме от него, что подтверждает для меня твое состояние совершенной одержимости и невменяемости. Я понял бы, что девушка в 33 года, облюбовав доброго, неглупого, порядочного человека, sur le retour [433] , спокойно решила соединить с ним свою судьбу, но тогда эта девушка не будет дорожить лишним часом свиданья и близостью времени получения от него письма, п[отому] ч[то] ни от продолжения свидания, ни от письма ничего не прибавится. Если же есть такое чувство волнения, то, значит, есть наваждение, болезненное состояние. А в душевном болезненном состоянии нехорошо связывать свою судьбу – запереть себя ключом в комнате и выбросить ключ в окно.

C. Н. Толстой. 1890-е

Николиньке надо было поехать домой и выспаться, не плясавши, если же это уже невозможно, то все, что мы можем сделать, грустно сказать: пляши.

Так вот как я отношусь к твоим намерениям, а приведешь ты их в исполнение или нет, ты знаешь, что мое отношение к тебе не может измениться, не изменится и к М[ихаилу] С[ергеевичу] или, скорее, изменится только к лучшему, сделав мне близким близкого тебе человека. Вот и все» [434] .

Можно догадываться, что испытала Татьяна, получив такое письмо от отца, перед которым благоговела. Важно, что Толстой не учительствовал, но, глубоко переживая ситуацию, от своей позиции он не отказывался. В письме к Маше отец высказался мягче: «Я сказал Тане: пляши, а теперь страшно за то, что сказал, и хочется сказать: Таня, голубушка, не надо. Ведь это не жизнь и не в этом жизнь. А настоящая жизнь, хоть ее мы часто не видим, – есть. Одна только она есть. И зачем затруднять ее проявление» [435] .