Чтение онлайн

Павловский Г. О.: Да, я тогда уже начинал все здорово упрощать. Сейчас перечитываю запись разговора с Гефтером в сентябре 1993-го, когда он еще оставался в президентском совете. Там я жестко говорю, что эта РФ – фальшь, политика бесхребетна и ее легко развернуть на 180 градусов. После я тот разговор начисто забуду, как я бедному Гефтеру повторяю и повторяю: если я этого захочу, я так сделаю. Хотя вряд ли уже знал, как это сделать. Но обдумываю идею Большого сценария. В конце 1993-го пишу статью о Гайдаре как политике конструирования. Статья остро критична, но в ней я спроецировал на Кремль картину того, о чем сам подумываю: довольно русским терпеть историю – пора ее спроектировать! Граф Витте монтировал суперкорпорации внутрь самодержавия – займы, инвестиции, монополии. Этим фьюжном укрепляя бюрократическую вертикаль империи. То, что нам нужна вертикаль власти, стало консенсусом еще с середины 90-х. Но инвестиций а-ля Витте неоткуда было взять. Единственное, что монтировалось в бюрократию, был проектный контур внутренней политики, свинченный с центральным ТВ и президентской администрацией после 1996 года.

Филиппов А. Ф.: Тут возникает вопрос с самоочевидным ответом, но все-таки его нужно задать для полноты. В конце 80-х – начале 90-х меня тревожили аргументы тех, кто накликал распад империи. Меня совсем не убеждало, что раз все империи распадались, то и нашей – самое время. Я боялся последствий. Но когда меня спрашивали: «А что ты предлагаешь?» (это все были академические разговоры, без последствий), я отвечал, что в первую очередь предлагаю не кричать в горах, где бывают обвалы. Я считал, что поздно уже предлагать. Но не было ли то, о чем рассказываете вы, на самом деле вот этим ландшафтом гор, покрытых ледниками, в любой момент готовыми обрушиться и снести все? Естественно, что вслед за этим идет еще один понятный вопрос: насколько адекватным чувствует себя человек, который во время схода лавины говорит, что сейчас мы ее перекроим под себя? И что он может, уцелев, думать в ретроспективе?

Павловский Г. О.: После убийств 1993 года я не хотел щадящей политики. Лавина шла, и надо было управлять ее сходом. Когда вещество лавины политик использует как материал для введения ее в берега, а энергию схода – для их уплотнения. Весной 1999-го тогдашний замглавы АП Сысуев [74] покидал Кремль почти с вашими словами: на нас всех идет цунами! А я ему: и пускай. Цунами пройдет перед нами – мы направим его на расчистку конюшен. Так что диагнозом неадекватности меня было не напугать.

Филиппов А. Ф.: Это не для того, чтобы пугать. Набор возможных ответов напрашивается.

Павловский Г. О.: После Буденновска [75] и Хасавюрта [76] стало аксиомой, что мы на дне и хуже не будет. Не может быть, некуда хуже! Мой тогдашний лекторский образ: орбитальная станция «СССР» рухнула, выжившие космонавты, растерзанные и полубезумные в джунглях чужой планеты среди плотоядных хищников. Из остатков советской цивилизации они что-то там мастерят, но все плохо работает. Было ощущение предела дисперсии и запроса на командную волю: прекратите истерику!

Филиппов А. Ф.: А в этот момент вы считали, что континуум русской истории прервался?.

Павловский Г. О.: Конечно, прервался. Финал перестройки отменил русскую историю и русскую литературу. Помню, как в начале 90-х по подъездам валялись горки выброшенных книг, Ленин и Маркс пополам с Чеховым и Лесковым . Святая библиотека закрылась под «Поручика Голицына». В конце романа Брэдбери [77] люди пересказывают друг другу, что кому лучше запомнилось из сожженных книг – это прямо картина Москвы 1990-х. Я был среди этих людей. Так случилось, что лучше всего я знал технологию восхождения Сталина, слишком доходчиво ее пересказал и качественно перекодировал в набор кейсов.

Филиппов А. Ф.: Я тоже вспоминаю это время – без оценок – как абсолютное уничтожение всего старого, я помню ощущение, что прежней жизни больше не будет.

Вопрос, который возникает у меня в связи с этим, мне сложно сформулировать точно, сама постановка его получается несколько мутная. Но, может быть, мне все-таки удастся сделать это хотя бы приблизительно. Смотрите, какое у вас складывается повествование. Начинаются некие действия, их совершает единственный не единственный – неважно, но по самоощущению, о котором мы от вас слышим, один из немногих оставшихся носителей той самой традиции, истории, некогда существовавшего континуума. Вот так они действуют – мудрецы и поэты, хранители тайны и веры, по словам Брюсова. А вокруг них, напомню, джунгли. Допустим, что это хорошо, пока из джунглей раздается какое-то ядовитое шипение и хруст. Там хрустят – мы (под «мы» я разумею вас и тех, кто с вами) строим. ОК. Но время идет, и мы понимаем, что то, что мы принимали за прекращение жизни, оказалось совсем не тем. Жизнь вовсе не прекратилась. Хорошо, когда ты твердо уверен в своем положении (единственного в джунглях), тогда можно начинать восстановление. Ты все делаешь так, как ты это себе представляешь, можешь совершать действия, которые должны быть сделаны. Но вдруг в какой-то момент обнаруживается, что по джунглям вообще-то разбросана куча народа, который тоже что-то делает. Возможно, они и раньше там были. И то, что мы принимали за ядовитое шипение и хруст, было, скажем так, другим способом строить. А теперь уже не видеть их нельзя. И, прямо скажем, они далеко не всегда делают то, что тебе нравится, и не поддерживают именно то, что делаешь ты. Взаимного восторга не наблюдается. Тогда, конечно, надо как-то определиться по отношению к тем островам живой жизни, которые не то уцелели, не то заново возникли помимо, если не вопреки воле преобразователей с их притязаниями.

Я бы с удовольствием сделал это когда-нибудь предметом отдельного разговора Как-то у вас был текст или интервью, которое для меня отчасти пролило свет на некоторого рода ваши стратегии или тактики. Смысл его состоял в том, что у нас слишком много самостоятельных сословий, которые являются реальным тормозом Движения… Педагогическое сословие какое-то. Был такой текст, я не перевираю ваши слова?

Павловский Г. О.: Запросто могло быть.

Филиппов А. Ф.: Я помню как пример именно педагогическое. Но я это перекинул на какие-то другие области и понял, что, может быть, существует у вас такая идея (только ли у вас или еще у кого-то, в данном случае это неважно), что настала такая жизнь, когда все было бы хорошо, но поперек истории, поперек Движения стали такие закостеневшие невежества, рабы собственных эгоистических интересов.

Павловский Г. О.: Архивные старички…

Филиппов А. Ф.: Да, архивные старички и архивные юноши, которых они там воспитывают. Вместо того чтобы склониться перед властью трудящихся на местах, они как-то по-особенному себе представляют благо России, свое собственное благо.

Когда какой-то индивидуальный Нуйкин морочит какое-то количество незрелых мозгов, это ситуация грустная. Но обстоит ли дело так, что именно он сеет зубы дракона? Или, может быть, у разных групп и прочих множеств (профессиональных, обладающих какими-то традициями, региональных да каких-то еще) есть свои, не навязанные извне мнения, но некие собственные качества, есть собственное самобытие, которое обладает гораздо меньшей степенью пластичности, чем нам (вам) хотелось бы, в особенности в тот период, когда кажется, что все рухнуло?

Я еще раз обращаюсь к смыслу своего вопроса, делаю его немножко более ясным для себя самого. Хорошо тому живется, кто думает, что кругом сплошные джунгли и по ним бегают ободранные дикари. Земли новые и населяющие их люди представляют собой tabula rasa. Но мы же видим: они самоорганизуются, у них обнаруживается собственное представление, собственное целеполагание – очень многое из того, что не зависит от творческой воли Демиурга. У меня складывается ощущение, что Демиург говорит Евгению «ужо тебе!», и вся его стратегия или по меньшей мере тактика нацелена на руководящие указания.

То есть у меня есть ощущение, что на протяжении 2000-х речь идет о насильственном разравнивании площадки для того, чтобы на ней выстроить новый сверкающий мир из стекла и бетона. Притом что исторические прецеденты уже есть и это то самое, против чего было направлено Движение изначально. Не будем цепляться к слову «37-й»: мы понимаем, что речь идет о расширенном 37-м, который начался несколько раньше и кончился несколько позже. Мы уж точно не хотим 89-го – 93-го.

Но, повторяю, как невовлеченный наблюдатель я вижу стремление снова сделать социальную ткань пластичной, поддающейся конструктивному воздействию вопреки явному сопротивлению отдельных элементов. Под элементами я имею в виду не тех, кто пропагандирует чуждые вам взгляды, вообще не тех, кто вольно или невольно двигал историю в определенном направлении, а потом оказался в ее мусорной корзине. Точнее, их тоже, но не в них дело. Но в данном случае по всей большой стране ситуация немножко отличается от запланированной. Мы говорим не о том, что кто-то что-то неправильно придумал, но о том, что можно считать зернами самоорганизации. Они есть. И я не думаю, что это проходит незамеченным для вас, иначе не было бы активных попыток что-то с этим сделать.

Можно ли здесь что-то делать? Сохраняется ли, с вашей точки зрения, на протяжении десятилетий потенциал воздействия в эту сторону, или можно считать, что процесс пошел куда-то совершенно не туда?

Павловский Г. О.: Сохранен ли потенциал – центральная тема. Но раз мы обсуждаем случай злоупотребления потенциалом, из этого вытекает, что потенциал сохранился. Бетонная площадка разравнивалась под союз Демиурга с Евгением, безальтернативно и на вечные времена. Путин как Миллениум – Демиург милостиво подводит черту под прошлым и, всех примирив, отправляет Евгения обогащаться. Евгений спасен, он моральный победитель 2000 года; наш реванш – это его реванш. Впрочем, часть команды Кремля – бенефициары 90-х, но я ушел от этой проблемы. Как? Версией деятельного раскаяния. Мол, власть девяностых сама отрекается от злодейств, как Хрущев в 1956-м. Я даже говорил Путину после выборов, не провести ли нам свой ХХ съезд? Осудим «нарушения законности и рыночной демократии» девяностых, парочку олигархов назначим виновными да закроем тему. Путин пожал плечами, мол, лишнее это, а олигархов – кого? Давай, мол, фамилии, и открывает блокнот – шутил он так. Сильно смущенный, я стушевался.

Проект реванша свинчен с властью, и меня устраивает, что та отрекается от девяностых. Кающаяся власть, власть реморализованная – это же идеал диссидентства! Которое, напомню, само брать власть не хотело, а хотело заставить ее раскаяться. Такая власть мне союзник. Важно только не дать ей свернуть обратно, в девяностые… Как не дать? Любой ценой.

Я дерусь за Путина с косным социумом, а с экрана громыхают Гусинский, Березовский, Киселев, Лужков – люди девяностых. И тут у меня появился враг. Я помню свою тогдашнюю ярость. Как – вот эти парни, что поджаривали Белый дом, как Геринг – рейхстаг, что толкнули Ельцина воевать в Чечню и смаковали «цыплячьи шеи» убитых солдатиков – они еще смеют возражать! Их простили за обугленных танкистов, за аукционы, за Хасавюрт. Спасли от деспота Лужкова, от русской глубинки, ненавидящей Москву – ведь Москва теперь стала облагороженно «питерской», а вы ступайте работать, обогащайтесь, господа!

Помню, Евгений Киселев осенью 99 года в прямом эфире НТВ отказался сообщать социологические данные, ведь «такого рейтинга у Путина не может быть!». Ах, как я зло хохотнул, но смешок мой из ненавистных 30-х – я предвкушаю диктат свершившихся фактов. Но куда ведут свершившиеся факты и совместима ли с ними общая жизнь?

Я преувеличивал емкость События, а с другой стороны, я ее недооценил. Событие мобилизует, но кого? Кто там в джунглях и кем похрустывал? Реванш мобилизовал людей с дико различными интересами. Помню первую встречу с Игорем Ивановичем Сечиным . Я разложил перед ним фэповские бумаги и объясняю, что вот это информационный мониторинг, для него мы обрабатываем массивы данных, самые большие в стране. Едва он глянул в распечатки с названиями газет и журналов, как потеплел взглядом – во-от они! Теперь видно, кто враг! А мне и смешно – не стану же объяснять, что при обработке колоссальных серий информации неважны «друг» и «враг». Они лишь ситуативные склейки, как облака в небе, – важна погода.

Но пока я воюю за Путина, мне легко. Событие меня отмобилизовало. Еще одна роль Павловского проступает с гибели « Курска ». Хорошо помню, в день катастрофы при растерянности медиакоманды я холодно твержу по телефону, что, мол, бесцельно ехать к месту гибели лодки. Она утонула, верно? Что там делать президенту – поруководить бросанием венка на воду, пустить слезу, как БН? Пусть работают спасатели и прокуратура. При возражениях вскипает находчивая наглость, мне прежде несвойственная. В любой ситуации я готов к моментальному пропутинскому инсайту. Особенно когда с кремлевской стороны колеблются, не зная, что сказать или сделать.

Началась скверная игра. Использование События для извлечения конъюнктурной выгоды. Уже в термине путинское большинство осознанно закладывалась заявка на несменяемость – диктатура безальтернативного выбора. Да, мы пришли однажды, но пришли навсегда, следующие выборы – лишнее подтверждение fait accompli «исторического 2000-го».

И пока я полирую басы новому режиму, в меня тихо подселился чужой. Совсем иное существо, чем был я в прежние годы. Я перемонтирую себя в гаджет События и придумываю все новые функциональные приложения. Не без удовольствия пинаю интеллигенцию, утешая правом каждого записаться в интеллектуалы – кто первый, ау? Куда ушла память детского ужаса от словаря людей 1930-х годов? «Это была программа “Реальная политика” [78] , а я ее ведущий – Глеб Павловский». Однозначность вернулась, а я не распознал своего первого врага. Здесь нужен разбор полетов, на который у нас нет времени. И я попрошу, чтобы вы сейчас закруглили тему.

Филиппов А. Ф.: Я услышал ответы на все вопросы, которые у меня были. Мне было интересно, как от представления о принципиальной возможности деяния, познания, проекта мы приходим к размещению себя внутри того, что создано нами Это редкая ситуация для человека, занятого в политике, редкая возможность проследить ретроспективу на несколько десятилетий назад и представить ее для себя самого и для всех остальных. Потому что политика штука такая, которая либо не оставляет для этого времени, либо не оставляет того, кто мог бы об этом говорить. Или, наконец, у того, у кого есть время и сам он есть, по тем или иным причинам нет на это никакого желания. Здесь все это счастливо совпало.

Примечания

1

Александр Сергеевич Есенин-Вольпин – математик, философ, поэт, один из лидеров диссидентского и правозащитного движения в СССР. О «неполитическом республиканстве» он рассуждает в своем «Гражданском обращении» –volpin/1083933987.html

2

Петр Лаврович Лавров (1823–1900) – русский социолог, философ, публицист и революционер, один из идеологов народничества.

3

Сэтавр – сверхмощный промышленный робот, потерявший управление; герой рассказа Станислава Лема «Охота на Сэтавра»