Три года
Шрифт:
Куренок очнулся и совершенно отчётливо осознал — пришла смерть. И ничего не поделаешь, так и положено на земле — одни нарождаются, другие умирают, никому не миновать своего часа, как он ни старайся…
Никому?..
Куренок беспокойно задвигался на постели.
— Чего тебе, — спросила заплаканная старуха, думая, что он всё ещё в бреду. — Лежи…
— Ничего, — ясным голосом ответил дед. — Такое дело — помираю, старая…
Старуха, охнув, всплеснула руками:
— Чего мелешь? Чего ворожишь, господи?.. Кваску вот на…
— Помираю, — упрямо сказал дед и устремил неподвижный взор в стену.
Сверчок поёт, и завтра будет петь, а деду не слыхать больше сверчка…
Трактор гудит, и завтра будет гудеть, а деду не видеть больше трактора…
Трещинка, тонкая трещинка на стене привлекала стариково внимание. Замазать бы, заделать бы, да и весь дом ремонта требует…
О чём думаешь, старый? Один у тебя теперь дом…
Один?
Отчего-то вспомнилось деду, как давно, ещё в войну, ездил он со школьником из города за дровами. Как учил парнишку: «Берёзу выбирай посуше, гибнет которая. Оно — и топить легче и лес сохраннее…» Как же имя тому парнишке?..
— Звать его… как? — хрипло выговорил дед.
— Кого? — плакала старуха.
— Парня того, — шевельнул рукою дед.
Выбрала, костлявая, старую берёзу! Выбрала берёзу, которой час пришёл!..
Но нет!..
Куренок опять беспокойно заворочался. Всхлипнув старуха бросилась к мужу:
— Лежи…
— Погоди, погоди, — остановил её дед. Он насторожённо вглядывался в тёмное окно…
Новая школа, не видать её сейчас, ночь… Вот-вот отделают, покрасят, и побегут туда детишки с сумками. Зашумит, оживёт новый дом и затихнет, — начались уроки. Не увидит этого дед, но кто строил школу? Он, Куренок…
Гидростанция стоит над Чёмкой. Тянутся от неё провода — к избам, к фермам, к токам. Кто плотину помогал делать, кто лес возил на столбы? Он, Куренок…
Поля, поля, без краю и конца, скот на лугах — не перечесть, машины всюду — каких не видел ещё никто… Выросли детишки, хозяевами пришли на поля и луга, сели на машины. Жизнь у них — и не снилась никому такая. Кто им жизнь эту готовил? Он, Куренок…
Нет! Будет жить Куренок — в памяти людской, в том, что сделано им…
Напрягая все силы, старик поднялся на постели:
— Не помру! Порода не такая!.. — крикнул он врагу.
И медленно опустился обратно…
Одним хорошим человеком стало меньше на земле.
Больной вопрос
Что прочёл Виктор во взгляде Маргариты ночью по дороге в деревню? Что смутило его? Да нет!.. Ничего не было, всё это показалось ему, конечно. Просто девушка смутилась от своей бестактности. А сейчас, утром, она опять стала прежней…
— Вы с нами, равноправный член девичьей команды? — крикнула Маргарита Виктору.
— Нет, сегодня не смогу, — отрицательно мотнул он головой. — Дела…
Виктор отправился в контору. Необычно мрачный Бородин вёл с Филиппом Артемьевичем разговор о каких-то досках и кумаче и едва ответил на приветствие. Виктор присел в уголке, дожидаясь своей очереди. Но только председатель кончил с Филиппом Артемьевичем, Виктор увидел в окно, как к правлению подкатила щегольская лакированная тележка, в которую был запряжён сытый гнедой жеребец. Ошибиться было нельзя — Толоконников. Действительно, — открылась дверь, и заведующий райземотделом собственной персоной появился в комнате.
— Привет председателю! — бодро воскликнул он.
— Здравствуйте! — всё так же мрачно сказал Бородин.
Толоконников заметил Виктора:
— А, и пресса тут! Доброго здоровьица, товарищ корреспондент.
Внимание заведующего райзо удивило Виктора: видел всего один раз, мельком, а запомнил. Толоконников обратился к Бородину:
— Докладывай обстановку…
Слушал и одобрительно кивал:
— Угу, понятно… так… Словом, дела на мази?.. К двадцать пятому план выполните? — удовлетворённо погладил Толоконников свои колючие усы. — Видно, что во главе боевой человек! Фронтовая закалка — великая вещь…
Толоконников достал из кожаной сумки пухлую записную книжку и, перелистнув её, сказал:
— У меня только одно замечание… Объехал сейчас твои владения — всё хорошо, не придерёшься, но сено, там, у Савкиного лога, ты малость пораскидал. Да и мелковаты стожки, как бы их ветром не разнесло…
— Верно! — удручённо согласился Бородин. — Немедленно переметаем… Чёрт его знает, как я упустил, думал ещё об этом. Сена там, правда, пустяки, но всё равно…
— Гляди! — шутливо погрозил ему пальцем Толоконников. — Хоть вы и передовики, хоть и сами с усами, а на районное руководство рукой не машите — оно кое-что подскажет…
— Я разве когда-нибудь это отрицал? — вскинулся председатель.
— Ну-ну, шучу… Константин Лукич, — спохватился Толоконников, — коли уже речь зашла о сене, у меня к тебе такое дельце…
Он оглянулся на Виктора, что-то быстро оценивая в уме, потом, как бы ответив сам себе, кивнул и повернулся к председателю:
— Просила ходатайствовать перед тобой МТС… Насчёт сена. Люди, тебе известно, они рабочие, о личном хозяйстве подумать некогда, зима нынче будет нелёгкая… Одним словом, продай им центнеров с полста — у тебя ведь излишки. Можно как раз вот это — у Савкиного лога, с твоих плеч забота долой, и им возить два шага…
Бородин постукал пальцами по столу.
— Так как же? — спросил Толоконников.
— Подумаем, — уклончиво ответил председатель. — Ещё что у вас?
— Ещё… — Толоконников опять бросил быстрый взгляд на Виктора и лёгким кивком ответил на свой собственный вопрос. — Есть и ещё… Относительно той же МТС. Люди они рабочие, нуждаются в поддержке… Что у вас на будущий год по севообороту засевается на Малинкиной гриве?
— Клевер.
— Сколько?
— Восемьдесят га…
— У-у! — поднял брови Толоконников. — Размах у тебя, прямо скажем, генеральский, хоть ты и подполковник… Ну, при таких масштабах ты мелочиться не будешь… Короче говоря — малую толику секанём?..
Толоконников ребром ладони срезал угол стола:
— Пять гектаров?
— Зачем? — насторожился Бородин.
— Под индивидуальные огороды для работников МТС…
— Ни в коем случае!
Толоконников поморщился:
— Да ты знаешь, как остро стоит вопрос об индивидуальных огородах?
Он повернулся к Виктору, ища поддержки. Тот, соглашаясь, опустил веки: действительно, газета много писала о развитии индивидуального огородничества.
— Но не за счёт колхозных земель, — сказал Бородин.