Чтение онлайн

— Ой, какой ты, Серёжка! Хочется, да колется. Ну, хочется, значит, получится…

Виктор видел её руку. Голубоватые жилки чуть просвечивали сквозь кожу, выше к локтю рука была покрыта нежным, едва заметным золотистым пушком. Он украдкой поглядел на Валину шею, — она тоже была покрыта сзади таким же пушком, светлые короткие волосы на затылке путались в каком-то милом ералаше. Словно уличённый в чём-то, Виктор быстро отвёл взгляд…

Собственно, весь их разговор не интересовал его сейчас. Ему хотелось, и именно при Вале, подчеркнуть, что в газете напечатана его заметка, чтобы Сергей и Валя смотрели, удивлялись и говорили только об этом. Но получилось глупо и стыдно.

— Читали сегодня газету? — резко прервал Виктор Валю.

— А что? — повернулись оба к нему.

— Вот… — развернул Виктор газету. — Это — моя…

— Да? — переспросил Сергей, совсем не так уж удивлённый, как желал этого Виктор. — Интересно… Ты пишешь в газету?

— Недавно, — смешался Виктор, уже ругая себя за то, что сказал.

Вдруг Сергей с неожиданным вниманием всмотрелся в газету:

— Бородин?.. Ну да, он, Константин Лукич, из «Красного знамени»… Ты видел его? — обратился он к Виктору.

— Видел, — ответил Виктор, — такой, — он прищёлкнул пальцами, — с орденами…

Виктор не понимал, почему так заинтересовал Сергея этот Бородин.

А Сергей не мог словами выразить нахлынувшие вдруг воспоминания.

…Сразу встала перед глазами мельница, как на картине «Украинская ночь», маленькие домики, колодцы-журавли, — всё село Каменка, куда приехал Сергей со школьниками в сорок втором году на помощь колхозу… Ожили, задвигались, заговорили люди, которых узнал он там, — дед Куренок, так сердившийся, когда путали ударение в его фамилии, произнося её «Курёнок», — он носил тогда старый кожан, оставшийся у него с партизанских времён, потому что надевался этот кожан в самых ответственных случаях жизни; сердитая, но справедливая Ольга Николаевна, сначала бригадирша, а потом председатель колхоза, ни словом, ни намёком не выдававшая своего безысходного горя, — у неё на фронте сгорел муж-танкист; сын Ольги Николаевны Панька — озорной и мечтательный, которому Сергей подарил книгу о путешествиях Миклухо-Маклая и который всё время спрашивал, можно ли организовать колхоз в Новой Гвинее; хмурый, не по годам замкнутый Иван Антипкин… Как мечтали все они, работая на полях за двоих, за троих каждый, о том времени, когда придёт мир, когда вернётся с фронта их старый председатель Константин Лукич Бородин и они возьмутся за большие дела, осуществить которые помешала война. И это сбылось, — вот о чём напомнила Сергею скупая газетная заметка…

Но он ответил Виктору коротко:

— Я был там, в «Красном знамени», в войну…

Валя спохватилась:

— Ой, я побегу… Заговорилась тут, а Стёпочкин мой с голоду умирает.

Она неожиданно дружелюбно попрощалась с Виктором:

— Давайте встречаться все вместе, сходим в оперу… Вы любите оперу?

— Ничего, — протянул Виктор, и опять получилось глупо и стыдно.

— Бегу! — крикнула Валя. — Заждался мой Стёпочкин.

— О ком она? — спросил Виктор, когда Валя ушла. — Это родственник?

— Нет, посторонний, — задумчиво ответил Сергей. — Живут они вместе вот уж сколько. Она — за хозяйку, а он ей в войну помогал, да и сейчас — на одну ведь стипендию трудно…

Сергей говорил медленно, как бы припоминая всё то, о чём рассказывал.

— У него большое несчастье было, у Стёпочкина. Вернулся с фронта инвалидом, жена за другого замуж вышла, куда ему? Пустая она женщина, не стоит его, но ему очень тяжело было, — он ведь любил её, знаешь, как это? Она всем для него была…

Сергей посмотрел вдаль.

— Он из-за неё потерял веру в людей. Это, по-моему, самое страшное — не верить в людей.

Слова Сергея резнули Виктора: да, страшно без веры в людей.

— Вот так у Стёпочкина и было, — продолжал Сергей. — Но нашёлся хороший человек, он его поставил на ноги. Валин отец…

— Она и с отцом живёт? — спросил Виктор.

— Нет, — проговорил Сергей. — Он умер, скоро уже два года, как умер. Он очень хороший был человек, — сделал Сергей упор на слове «очень». — Ему не один Стёпочкин, — я ему тоже обязан. Да и многие, наверно…

— А мать?

— Мать умерла ещё раньше, Валя тогда совсем маленькой была…

На прощанье Сергей повторил Валино предложение:

— Верно, давай встретимся, сходим в театр, зайдём ко мне… В шахматы сразимся…

Виктор расстался с Сергеем совсем в другом настроении, чем встретился. Он вспомнил покрытую нежным золотым пушком шею Вали, едва заметные голубые жилки на руке. Неясная, незнакомая, эта девушка стала сразу близкой со своими спутанными светлыми волосами, большими, прямо глядящими в лицо собеседника глазами, смешно сморщенным носом. Борясь с самим собой, он находил особенное в том, что судьба Вали так напоминает его судьбу. Она должна была понять Виктора, ей он доверил бы всё. Но между ними стоял Сергей, у которого были с Валей одни мысли и намерения.

В этой работе было что-то привлекательно-затягивающее. Виктор сам не заметил, как начал расценивать всё, что видел и слышал, с одной точки зрения: годится или не годится это для газеты. Это стало непроизвольным: сознание само отсеивало ненужное и выделяло то, что могло понадобиться на будущее. Он видел стройку, и сразу же появлялась мысль: может быть, это новый завод или большой жилой дом. Он слышал случайно брошенную фразу о только что прибывшей группе врачей, и тут же рождались догадки, куда они прибыли и зачем. Он замечал возле клуба вышедших на перерыв людей, замешивался в толпу и узнавал, что в клубе происходит конференция торговых работников…

Если в первые дни Виктор шёл только туда, куда указывал Михалыч, и спрашивал только то, что советовал спросить Михалыч, то теперь он учился действовать самостоятельно. Для начала обошёл сверху донизу, комнату за комнатой, всё деловое и суетливое многоэтажное здание облисполкома. Потом переключился на горисполком и, когда всё было исчерпано и здесь, квартал за кварталом стал исследовать весь город. Он по-новому взглянул на давно знакомые улицы. Маленькая неказистая вывеска, скрытая листвой росших перед домом деревьев, возбуждала в нём чувство, вероятно, похожее на чувство охотника, заметившего желанную добычу.

Виктор уже научился не соблазняться видом больших дверей, с аршинными золотыми буквами на блестящих вывесках из чёрного стекла. Низенькая бедно обставленная комнатка, где сидело всего три-четыре человека и, как всегда, где-нибудь в углу неизменная девушка крутила ручку арифмометра, могла оказаться конторой экспедиции, которая вела работы на десятках и сотнях тысяч квадратных километров, — отряды её шли сейчас через тайгу, бурные горные реки, по необозримым просторам сибирских полей.

По-разному встречали Виктора, перед которым бланк внештатного сотрудника газеты открывал все двери, в этих маленьких и больших учреждениях. То он сидел перед человеком, чьи отрывистые фразы и озабоченный вид показывали, что он очень занят и крайне недоволен нежданным вторжением корреспондента, оторвавшего его от спешной работы. Но скупой рассказ этого человека был настолько интересным, что Виктор, чувствуя неловкость, всё-таки задавал новые и новые вопросы. То Виктора с почётом усаживали в мягкое кресло, секретарша плотно прикрывала обшитые чёрным дерматином двери кабинета, напутствуемая многозначительным возгласом: «Никого там, пока не кончим», и Виктор тонул в обильном потоке витиеватых фраз, за которыми, однако, не скрывалось ничего, кроме желания замазать так и лезшие, как шило из мешка, ядрёные недостатки и выпятить худосочные достижения. То собеседник Виктора мялся, смущённо разводил руками — обыкновенная текущая работа, больше ничего, — но два-три слова, сказанных им в ответ на телефонный звонок, как за ниточку, вытягивали «гвоздевую заметку» и вызывали сочувственные кивки собеседника Виктора — да, да, это есть, это, пожалуй, можно…

Виктор неожиданно почувствовал себя как бы хозяином всего большого города, раскинувшегося по обе стороны великой сибирской реки. Всюду, в каменных и деревянных, в одноэтажных и многоэтажных домах с неказистыми и сверкающими золотом вывесками, каждый день кипела работа, щёлкали счёты, трещали арифмометры. Поезда, прибывавшие с разных сторон на вокзал, высаживали на перрон тысячи людей, ездивших в далёкие края, кончивших учёбу, начинающих гастроли, и увозили множество таких же людей, нагружённых теодолитами, нивелирами и прочим оборудованием изыскателей, получивших назначение на новое место, направляющихся с концертами в колхозы, с путёвками на курорты Сибири и юга, — инженеров, рабочих, врачей, агрономов, артистов, колхозников, студентов. Каждый день рождал неисчислимое количество новостей, и ни одну нельзя было упустить, за всеми ними должен был уследить Виктор. Записная книжка его очень скоро заполнилась десятками телефонных номеров, адресов, фамилий, восклицательными и вопросительными знаками, одному ему понятными пометками. Он уже, случалось, раскланивался с людьми на улице, помня их в лицо, но не припоминая, откуда они…