Чтение онлайн

Христос может не верить в то, что он сам больше всех заслу­жил костер. Он может не верить, да и не верит в окончательность победы инквизиторства. Но он верит в то, что на время инквизи­торство победило. А потому вполне верит и в костер для себя. Да и на практике он уже видел, что костер вполне возможен.

Все, о чем я здесь говорил, произошло после ареста Христа. Поэтому у арестованного есть уже свой опыт соприкосновения с практикой инквизиторства, результатом чего и был арест.

Что было до ареста? Одураченный инквизитором народ ждет Христа, от имени которого все делается на земле. Не все, однако, верят, что инквизитор верен Христу. Появляются сомневающиеся, ересь. Это те, в ком еще засели зерна христианства. Их ждет «меч кесаря». Он может быть разной формы. Здесь в виде костра.

Вот в это-то «самое страшное время инквизиции, когда во сла­ву божию в стране ежедневно горели костры» [10, 9, 311], и при­шел после пятнадцати веков отсутствия на землю Христос. При­шел «к мучающемуся, смрадно-грешному, но младенчески любя­щему его народу» [10, 9, 311]. Он пришел в период, когда слова о гармонии и счастье — только слова. На деле — беспредельное гос­подство «меча кесаря».

Христос входит в город, в котором накануне, публично, в при­сутствии самого великого инквизитора и по его повелению сож­жена «чуть не целая сотня еретиков».

Он идет молча, с улыбкой сострадания. Излучает на людей любовь. Они идут за ним, в их глазах ответная к нему любовь. Он исцеляет больных, воскрешает умершую девочку. «Народ пла­чет и целует землю, по которой идет он. Дети бросают пред ним цветы, поют и вопиют ему: «Осанна!» [10, 9, 312].

Итак, на землю пришел учитель, по учению которого якобы устроена здесь жизнь. Пришел в страшное время, когда якобы в угоду этому учению, его чистоте, верности учителю жгут на кост­рах сомневающихся в учении или в его истолковании инквизито­ром.

Народ рад учителю, поет ему Осанну. То ли от веры в то, что жизнь идет по учителю, то ли от веры в то, что учитель наведет порядок. В любом случае — всеобщее ликование.

Костры не смущают. Многие верят, что жгут еретиков, отступ­ников, тех, кто за чертой учения, а следовательно, и человечно­сти. Многим не жаль еретиков. Их мозг так затуманен, что им не кажется жестоким отправление на костер за иную мысль — ведь врагов же.

Итак, народ славит учителя.

Но тут появляется инквизитор. «За ним в известном расстоя­нии следуют мрачные помощники и рабы его и «священная» стража» [10, 9, 313]. Появилась земная власть, наместник Христа на земле, ученик Христа. Тот, кого многие отождествляют с бо­гом.

И он, казалось бы, должен так же, если не больше, радовать­ся, ликовать. Тем более, что есть возможность дать учителю са­мому проверить, кто еретик, а кто нет. Из первых рук. Спросить учителя, правильной ли дорогой ведет он общество. Посоветовать­ся с учителем, не с легендарным, не с книжным, а с живым. Дать отчет учителю о делах, получить ценные критические замечания. Радоваться надо тому, что сам учитель увидит, насколько цель, намеченная в его учении, совпадает с результатом.

Но радости у инквизитора нет. Он все видел. Но не рад. На­против, «лицо его омрачилось» [10, 9, 313].

Есть чему удивиться и учителю. Он учил о единении всех, в. том числе народа и его лидеров. Но если сам он, учитель, прямо общается с народом, «простирает руки», дает другим касаться себя, то его ученик, наместник, идет окруженный стражей. От ко­го? От еретиков. Но ведь вчера был костер. Да и почему, если они есть, то не трогают учителя, Христа? Не выдуманы ли они, ерети­ки-то?

Учитель пришел один, наместник — с помощниками и рабами. Наличие рабов — аномалия. Помощники — нормально. Но друзья ли они инквизитору? Нет, они следуют за ним «в известном рас­стоянии». То есть существуют ранжир, ритуал, протокол.

От учителя идет свет, сияние, идет он с «тихою улыбкой». Ин­квизитор мрачен, а позади — мрачные помощники. Мрачность жизни, ее предельная серьезность — явление ненормальное. Види­мо, живая жизнь убита. Барометр (один из барометров) обще­ства — это настроение его граждан, низов и верхов.

У учителя может возникнуть вопрос, возникший, видимо, и у некоторых представителей народа, — так кто же тут еретики: те, которых сжигают, или те, которые сжигают?

Можно бы поспорить по этому вопросу наместнику с учителем, столкнуть идеи основоположные с идеями, подсказанными жизнью. Публичное столкновение идей. Но инквизитор, видимо, к этому не готов, открытого спора он не выдержит. Да к тому же считает себя большим богом, чем сам бог. Спорить — занятие не для бога. «Он хмурит седые густые брови свои, и взгляд его свер­кает зловещим огнем. Он простирает перст свой и велит стражам взять его. И вот, такова его сила и до того уже приучен, покорен и трепетно послушен ему народ, что толпа немедленно раздвига­ется пред стражами, и те, среди гробового молчания, вдруг на­ступившего, налагают на него руки и уводят его. Толпа момен­тально, вся как один человек, склоняется головами до земли пред старцем инквизитором, тот молча благословляет народ и прохо­дит мимо» [10, 9, 313].

Инквизитор не спорит. Он «играет козырем» — взять его.

Но может быть, не так-то просто взять? Вокруг-то толпа, благодарная Христу, целующая землю, по которой он шел, поющая Осанну. Толпа, к тому же видящая его могущество и ждавшая его полторы тысячи лет. Такое может казаться Христу, но не инкви­зитору. У того есть опыт «брать». Он знает нравы толпы и цену Осанны в ее устах.

Толпа раздвигается, уста сомкнуты. Не от негодования, а от осторожности. Чтобы нечаянно, по инерции, не вылетела Осанна.

Стража берет его безо всякого сопротивления, как рядового еретика. Кроме того и более того, толпа единодушно падает ниц. Перед тем, кто скомандовал «взять».

Чего больше боится этот народ, бога или наместника? Намест­ника.

Учитель христианства помещен «в тесную и мрачную сводча­тую тюрьму в древнем здании святого судилища».

«Это ты? ты? — Но, не получая ответа, быстро прибавляет: — Не отвечай, молчи. Да и что бы ты мог сказать? Я слишком знаю, что ты скажешь. Да ты и права не имеешь ничего прибавлять к тому, что уже сказано тобой прежде. Зачем ты пришел нам ме­шать? Ибо ты пришел нам мешать и сам это знаешь. Но знаешь ли, что будет завтра? Я не знаю, кто ты, и знать не хочу: ты ли это, или только подобие его, но завтра же я осужу и сожгу тебя на костре, как злейшего из еретиков, и тот самый народ, который сегодня целовал твои ноги, завтра же по одному моему манове­нию бросится подгребатьк твоему костру угли, знаешь ты это? Да, ты, может быть, это знаешь...» [10, 9, 314]. Это говорит при­шедший в тюрьму инквизитор. Он и здесь не спорит с пленником. Странным ему кажется какой бы то ни было диалог с безоруж­ным учителем. У учителя лишь идеи, а у инквизитора стража и большие запасы дров для костра. Какой же тут диалог, и зачем? Смешно спорить с тем, кого можно просто сжечь. Возможен лишь монолог.

Из него следует, что учитель свое дело сделал — дал учение. Все. Дальше — дело инквизитора. Он по-своему истолковал это учение, превратил его в материальную силу и ни в каком учите­ле более не нуждается. Он сам теперь учитель. А тот, первона­чальный, нужен ему не живой, а молчащий, плакатный, как имя, как знамя, как стереотип. Он просто должен молча освятить сво­им именем все, от его имени совершаемое. Живой же он будет лишь мешать. И об этом инквизитор говорит ему прямо.

Более того, его-то, основателя учения, которому якобы следу­ют, объявляют еретиком. Только на той основе, что истинное тол­кование учения расходится с толкованием инквизиторским.

Конечно, инквизитор мог бы на этом и закончить разговор, предоставив его продолжение костру. Но он продолжает. Лишь по одной причине — автору надо дать возможность высказать взгля­ды на человека противостоящего Христу учителя человечества — инквизитора.

Инквизитор исходит совсем из другого понимания человека. Человек прост и безличностен. Главное для него — «хлебы». И эксперименты Христа со свободой как главным условием жизни человека неуместны и результатов положительных не дали.