Чтение онлайн

Цивилизация — это все для Европы. Для России этого мало. Россия выше цивилизации. Духовно. Нравственно.

Предназначение России — в двух пунктах. Первое — проти­востоять гибельному европейскому пути, спасти сбившуюся Ев­ропу. Спасти или до того, как она зальет себя кровью, или после того. Но спасти. Второе — обновление мира новой идеей.

Но прежде всего спасти Европу, подточенную буржуазностью, католицизмом, нигилизмом. Спасет Россия Европу не «железом и кровью», а мирно. И разрешит ее противоречия справедливо. «Я убежден, что судьей Европы будет Россия. Она придет к нам с коммунизмом, рассудить ее. И Россия решит вовсе не в пользу одной стороны» [ЛН, 83, 430].

Но готова ли реальная Россия к такой миссии? Весь «Днев­ник писателя» есть попытка пристально всмотреться в российскую действительность. Что в ней истинно русское, что наносное?

Та Россия, которую Достоевский изобразил в романах, вряд ли способна к выполнению поставленных задач. Это Россия несогласованных сил, резких противоречий, Россия карамазовская. Ей ли кого-то спасать. Она сама в судорогах. Прежде чем кого-то лечить, ей надо самой лечиться. Вот в каких образах видит Рос­сию проницательный князь Мышкин: атеист, не понимающий сути религии; верующий, способный с молитвой на устах убить ради ограбления; продающий, чтоб пойти в кабак, серебряный крест и надувающий при этом — крест-то оловянный; набожно крестя­щаяся «молодая баба с ребеночком». Вот портрет России-спаси­тельницы.

Кто спасет Европу? Невежественный атеист? Их и там мно­го. Твердящий молитву убийца? Такие, на всякий случай верую­щие, там тоже есть. Жулик и пьяница? Полна ими Европа. Спасти может лишь набожная «баба с ребеночком». Но ее путь в России сложен. В «Преступлении и наказании» она, Соня, — на панели. Ее душит европеизм. И быть ли ей когда-нибудь «бабой с ребеночком» — еще вопрос.

Достоевский не закрывает глаза на все эти явления. Он ви­дит больные места у самого, провозглашенного им, лекаря. Мно­го недостатков видит он в России. Отставание науки, разъединен ние различных социальных слоев и т. д. Но он считает, что все это имеет свои причины и будет преодолено. В частности, отсут­ствие науки он объясняет историческими условиями [1895, 10, 137 — 138].

В «Дневнике писателя» Достоевский не раз говорил: судите Россию не по тому, что она есть, а по тому, чем она хочет стать. В России много внешнего, нероссийского. Но это уйдет. Глав­ное у России есть свое слово.

Вопрос о самостоятельности России дискутируется в романах писателя. Об этом, в частности, говорят в «Подростке». Два ге­роя, Тихомиров и Крафт, не верят в эту самостоятельность. Пер­вый считает, что Россия — материал для Европы, и этим дово­лен. Второй с таким положением не может смириться и уходит из жизни. Сам же автор уверен в невторостепенности России. Россия — не материал, а спаситель Европы. В последнем выпус­ке «Дневника писателя» (1881 года) Достоевский выдвинул но­вую проблему: роль России в Азии. Казалось, что идея возникла в 80-е годы, когда обнаружились неудачи России в Европе. Н< записные тетради [ЛН, 83, 125] говорят о том, что мысли об Азии были уже в 60-е.

Русский общественный путь противопоставлен европейскому Этот путь во многом связан с качествами русского человека, с которых я говорил по первому кругу.

Главное в русском человеке и в русском пути — это признание в качестве самоцели человека и его духовности. Это отрицание буржуазности со всеми вытекающими из нее последствиями.

Русская идея — православие. Оно, в отличие от католицизма, в основах своих антибуржуазно. Православие есть особая идеологическая система, указывающая обществу один из возмож­ных путей его развития. Это система, не забывшая целей христианства. В отличие от порожденного католицизмом нигилизма православие зовет к единству всех без исключения людей.

В православной религии, по Достоевскому, очень малое мес­то занимает внешнее, обрядность. Православие не отождествля­ется с существующей в России православною церковью. Носите­ли православных начал у Достоевского не всегда строго выпол­няют внешние требования религии. Соня Мармеладова, человек без сомнения, православный, зарабатывает на жизнь греховным способом. В церковь ходит редко. О том, что чаще ходит туда другой носитель идеи православия, Лев Мышкин, ничего не из­вестно. Они молятся, но, видимо, значительно реже, чем тоге требует официальная религия. А вот антихрист Петруша Верхо­венский в детстве, «ложась спать, клал земные поклоны и крес­тил подушку...» [8, 75]. Но Петруша не только не носитель, но прямой враг православия. Автор далее поясняет, почему Пет­руша крестил подушку — «чтоб ночью не умереть» (это продол­жение оборванной мною цитаты). У Верховенского подход к богу утилитарный. С детства. Такой утилитарности нет у истинных носителей идеи православия. В частности, у Зосимы.

Бог не вне нас. Бог в нас. Вот на чем базируется правосла­вие. Бог — это любовь наша, к ближним и дальним.

Очень четко раскрывает суть православия Шатов. Он факти­чески сводит религиозность к нравственности. Быть православ­ным, значит, быть нравственным, подходить к решению тех или иных вопросов с позиций нравственности. Не нравственность вы­водится из религии, а религия вырастает из нравственности. Бога каждый может добыть сам. Став лучше. Может и потерять. Если забудет, как, положим, Ставрогин, «различие зла и добра».

Носители православия — Соня, Мышкин, Алеша Карамазов, Зосима — являются людьми высоконравственными. Потому-то эни и православные. Причем православие не закрывает двери перед оступившимися. Оно всегда открыто для осознавшего проступок человека.

Православие, по Достоевскому, высветляет помутившиеся по­нятия. В мире за великих слывут люди, много себе позволяющие. Достоевский приводит в своем творчестве мысль, что «можно быть великим и в смирении» [7, 134]. Величие не в силе вообще, а в силе духа. Эта мысль — очень прочная у Достоевского. А по­тому не случайно раздражению нигилистов противостоят дос­тоинство и кротость смиренцев.

Вот эту-то нравственность и понесет Россия миру. «Все назначение России заключается в Православии, в свете с Востока, который потечет к ослепшему на Западе Человечеству, потерявшему Христа. Все несчастье Европы, все, все, безо всяких исключений произошло оттого, что с Римской церковью потеряли Христа, а потом решили, что и без Христа обойдутся» [П, 2, 292 — 293]. Россия должна все это исправить. 

Православие имеет свои цели. Разрешить имеющиеся в обще­стве противоречия, создать общество гармоническое, где интере­сы всех совпадут. Цель — свобода, равенство и братство. Но иначе, чем в буржуазности, понимаемые.

Свобода — это не разнузданность, а полное подчинение себе своей воли. Свобода — это не состояние, при котором преобла­дает взять, а преобладание отдать. Равенство — это не стрем­ление унизить высшего, низвести его до себя, а взаимное ува­жение друг друга. И только на основе таким образом понимае­мых свободы и равенства возможно создание братства как еди­нения всех людей. На иной основе возможно лишь лжебратство.

Цель православия, как видно отсюда, есть возвышение ду­ховности человека. Главное, что нужно человеку, — это сила ду­ха. Но решение проблем на основе православия не исключает и внимания «к «хлебам». На эту сторону дела Достоевский много­кратно обращал внимание. Но православие не выдает «хлебы» за самоцель.

Вот эти цели и понесет Европе Россия. Православие при этом не преследует каких-то эгоистических интересов в Европе. Инте­рес лишь в том, чтобы всем было хорошо. Назначение России не в том, чтобы покорять других, а в том, чтобы служить другим. Тихомировы и Крафты подошли к России с мерками европей­скими, согласно которым первый — это тот, кто повелевает. Рос­сия же служит. А потому она и второстепенна. По Достоевскому, это как раз признак первостепенности. В православии первый — это тот, кто служит, а не тот, кому служат.