Чтение онлайн

– В субботу, 24-го, я был у королевы, и к ней пришёл король, с которым она была в ссоре. Король увёл меня в свою комнату и долго беседовал со мной, заставив меня выслушать много жалоб на королеву, его жену. В воскресенье, 25-го числа, ко мне приехали графы Пемброк и Монтгомери. Затем мне удалось найти герцога (Бекингема), которого я уважаю не меньше, чем дорогую королеву, и он заключил с ней мир... Вскоре туда прибыл король и тоже с ней помирился.

Таким образом, Бассомпьер провёл в Англии около двух месяцев. Стараясь продемонстрировать свою беспристрастность, он не раз обвинял Генриетту Марию в том, что она сама «затевала ссору». После нескольких дней мучений, когда маршал уже начал поздравлять себя с примирением королевской пары, королева спровоцировала ещё один скандал и миротворец ушёл от неё раздражённым, заявив, что он немедленно вернётся во Францию и доложит её брату и матери, что именно она, а не её муж, виновата в их затяжных конфликтах. Генриетта Мария послала за ним, но посол дулся два дня, а потом они оказались за одним столом в доме герцога Бекингема.

Йорк-Хаус, как и Уайтхолл, был когда-то архиепископским дворцом, но герцог сравнял его с лицом земли и воздвиг на его месте новый особняк, который, по словам Бассомпьера, был «чрезвычайно красивым» и «самым богато обставленным» из всех, какие он когда-либо видел. Ноябрьским вечером он при свете факелов пришёл туда, чтобы поужинать вместе с Бекингемом, Карлом и Генриеттой Марией. Развлечения, устроенные королевским фаворитом для гостей, обошлись ему примерно в пять-шесть тысяч фунтов стерлингов. Причём каждое блюдо сопровождалось балетом.

Как-то раз королева повезла Бассомпьера смотреть на процессию с участием лорда-мэра. В ожидании, пока её участники проедут по «корабельной» стороне, Генриетта Мария заставила посла сыграть с ней в карете в карты.

Вдоволь наглотавшись лондонского тумана, маршал, по его собственному выражению, уже был «не в том состоянии, чтобы вести дискуссии», когда однажды в семь утра прибыл граф Дорчетс от Совета лордов с «Меморандумом», содержащим жалобы на прислугу королевы. В большей степени они касались епископа Мендеса и его священников, которые обвинялись в интригах против англичан и в превращении двора Генриетты Марии в место встречи для иезуитов. Кроме того, капеллан королевы, если верить этому документу, принуждал свою госпожу в качестве ептимьи совершать «низкие и раболепные действия», не только унижающие королевское достоинство, но и опасные для её здоровья. Как-то: Генриетта Мария обязана была ходить босиком, прясть, есть мясо на деревянном блюде и прислуживать за столом своим собственным слугам. А одним «отвратительным утром» она была приговорена «вывалиться в грязи», идя пешком от Датского дома до Сент-Джеймского собора, в то время как «её люциферианский исповедник» проезжал мимо в своей карете. Лорды также обвиняли её приближённых в том, что они «осуждали то, что происходило наедине» между Карлом и Генриеттой Марией и «старались зародить в нежном уме королевы отвращение ко всему, что желало или приказывало Его Величество». Даже неумение Генриетты Марии говорить по-английски было отнесено на счёт её французских придворных, которые «старались всеми средствами внушить ей презрение к нашей нации и неприязнь к нашим обычаям…как будто у неё не было и не могло быть с нами общих интересов». И так далее.

Прежде, чем ответить хотя бы на одни пункт обвинения, Бассомпьеру пришлось обратиться за разъясненими к самой королеве. В итоге ему удалось успокоить лордов и получить от короля Англии акт о предоставлении Генриетте Марии двенадцати священников и епископа, а также нескольких французских офицеров и двух фрейлин. Всего же ей удалось оставить при себе семерых приближённых-французов, включая нового исповедника Роберта Филиппа. Французский маршал также освободил семьдесят католических священников из английских тюрем.

На первый взгляд миссия Бассомпьера казалась успешной, однако Ришельё дал ей довольно негативную оценку:

– Уже на следующий день после того, как он покинул Лондон, аншличане отдали секретное распоряжение задерживать все корабли и товары французов, и всем торговцам было предписано не платить им ничего…

Выходит, маршал ничего не добился, кроме обещания Карла I назначить жене шестьдесят французских слуг, но, по словам Ришельё, «опять это обещание было дано ему таким образом, что он мог бы понять, что они не намерены были выполнять то, что обещали».

По приглашению Генриетты Марии вместе со свитой Бассомпьера в Англию приехал итальянский живописец Орацио Джентилески, который до того работал в Париже. Став придворным художником Карла I, он занимал эту должность до самой смерти. Его монументальные полотна и росписи украсили Гринвичский дворец. Возможно, Орацио Джентилески помог ей вместе с Иниго Джонсом подготовить и новое представление на «Двенадцатую ночь». Так как королю не понравился французский балет, Генриетте Марии пришлось разыграть одну из популярных в Англии пьес-масок, в которых любила принимать участие покойная королева Анна Датская. Эти театральные представления со сложными архитектурными декорациями включали в себя пролог в стихах и шествие танцующих и поющих актёров в масках, причём теми, кто не говорили и не пели, часто были придворные. Хотя молодой королеве подобные пьесы казались архаичными, любовь к искусству победила. Её «маска» побила все рекорды, так как длилась с трёх часов дня до четырёх часов утра, а на костюмы и декорации пошла тысяча ярдов тафты и атласа.

Поскольку французские приближённые Генриетты Марии были изгнаны, в этом представлении играли уже её английские друзья. Её же собственная группа актёров всегда была наготове и играла для её развлечения то в Хэмптон-Корте, то в Сомерсет-Хаусе. Благодаря влиянию и покровительству королевы количество театров в столице увеличилось до такой степени, что в городе проснулись пуританские настроения, которые привели к изданию приказа городского совета «Об ограничении чрезмерного использования театра и актёров». Зрителям предстояло довольствоваться двумя театрами, один из которых должен был находиться в Миддлсексе, а другой - за рекой, в Суррее, при этом ни одна пьеса не должна была ставиться в воскресенье, в Великий пост или во время эпидемии.

Глава 3 БЛИЗКИЙ ДРУГ КОРОЛЕВЫ

С самого начала своего правления Карл I был полон решимости реформировать довольно распущенный, неорганизованный двор, который унаследовал от отца. Строгие правила, основанные на некоторых прецендентах елизаветинской эпохи и мадридского этикета, должны были регулировать каждый аспект придворной жизни, вплоть до того, что носили люди и как они себя вели. Доступ к королю и королеве был ограничен тщательно соблюдаемым протоколом. Тем избранным, которым разрешалось входить в личные покои царственной четы, было запрещено бездельничать, играть в карты и даже в шахматы. Доступ в королевскую опочивальню был ещё более ограничен: там могли находиться только принцы, некоторые придворные и слуги, в том числе, парикмахеры и врачи. Такая изоляция от внешнего мира способствовала сближению между супругами и их окружением.

– Несравненные добродетели короля, - писал Холланд в то время, - воздействуют на щедрость и доброту королевы, так что у Его Величества вскоре должна быть лучшая жена в мире.

Самой яркой личностью в ближнем круге королевы среди профранцузски настроенных придворных-англичан была Люси Перси, графиня Карлайл, которую назначили одной из дам опочивальни королевы. Если вначале Генриетта Мария была настроена категорически против неё, то после отъезда герцогини де Туар Люси стала её наперсницей. Скорее всего, они сошлись на почве ненависти к Бекингему, который хотел подложить свою бывшую любовницу в постель к королю. Хотя Люси была убеждённой протестанткой, это не помешало ей стать шпионкой Ришельё и прототипом персонажа «Миледи» в романе «Три мушкетёра». Интересно, что набожную королеву не смутило даже то, что её новая подруга баловалась магией, о чём свидетельствовал чёрный шнурок на её запястье, который обычно носили адепты мистических обществ. Говорили, что магия помогала графине в любви и политике. Когда «Люсинда» подхватила оспу, придворные, забыв другие темы, судачили только о том, не пострадает ли её легендарная красота. А Генриетта Мария, не побоявшись заразиться, поспешила навестить свою подругу.

Кроме любовницы, Бекингем пытался также пристроить в окружение королевы своих мать и жену, тем более, что вышеназванные дамы были католичками. Кроме того, у герцога была сестра-протестантка Сьюзен Вильерс, которая вышла замуж за захудалого сельского джентльмена Уильяма Филдинга. Но, благодаря брату, она вскоре стала графиней Денби и в один год с Люси Перси была назначена первой леди опочивальни королевы. Вскоре Сьюзен стала подругой Генриетты Марии. До конца своей жизни она была преданна своей госпоже и позже даже приняла под её влиянием католичество. В свой черёд, её старшая дочь Маргарет Филдинг, герцогиня Гамильтон, получила должность камеристки королевы.

Благодаря герцогине Бекингемской Генриетта Мария в 1626 году обрела ещё одного друга. Герцог принимал короля и королеву в своём особняке в Лондоне. В разгар роскошного банкета из большого пирога внезапно вылез семилетний карлик ростом не более 18 дюймов (46 см) в миниатюрных доспехах и, размахивая королевским флагом, стал маршировать по столу к изумлению придворных. Как оказалось, его звали Джеффри Хадсон и он родился в семье смотрителя травли быков у Джорджа Вильерса. Юная королева была в восторге и хозяйка любезно подарили ей карлика, которого выкупила у его родителей. Таким образом, Хадсон переехал в Сомерсет-хаус, где королева собрала множество природных диковинок и небольшой зверинец, в котором была обезьянка по имени Мопс. Несмотря на свою миниатюрность, Джеффри был, в отличие от других двух карликов Генриетты Марии, очень хорошо сложён (возможно, он был лилипутом) и считался «чудом века». Получив воспитание в католическом духе при дворе королевы, он также усвоил придворные манеры: научился ездить верхом, фехтовать и стрелять из пистолета. Для молодой королевы, чувствовавшей себя одиноко в протестантской Англии, весёлый и остроумный карлик, принимавший участие в придворных забавах, стал настоящим спасением. Его коронным номером стало представление, которое он разыгрывал со своим приятелем Уильямом Эвансом ростом 7 футов 5 дюймов (226 см): великану сшили одежду с огромными карманами, и он на глазах гостей доставал из одного булку хлеба, из другого — Хадсона и делал вид, что собирается приготовить из него бутерброд. Генриетта Мария делилась с Джеффри самым сокровенным и спрашивала его мнение, а тот, в свою очередь, свято хранил её тайны и всегда мог дать дельный совет, за что придворные прозвали его «лорд Минимус».