Чтение онлайн

Утро началось с Пашиной головной боли.

— Я щас сдохну! Мама, почему ты в 59-м не сделала аборт?

Папа, почему ты не удавил меня в колыбели? Нет, с такой головной болью не живут.

— Ребята, — Стасик уже собрался, весь такой свеженький и гладко выбритый.

— Сам затащил фуй знает куда, а теперь бросает.

— Просто захлопните дверь. Только не забудьте.

Паша дежурант. Графика на май не знает, но уверен, что сегодня свободен.

Я позвонил Юлику. В данной ситуации разумнее использовать посредников.

— Доброе утро, Юлии Григорьевич. Мальский беспокоит.

— Если оно доброе…

— Вы не передадите Нелли Алиевне, что меня сегодня не будет?

Трубу прорвало, соседей снизу затопило. Сижу дома, жду сантехников. Не могу дозвониться на кафедру.

— Ладно, передам.

— Спасибо, до-свидания, — Удачной охоты.

Я заварил чай — не очень крепкий, чтоб не блевануть. Нашел в буфете бульонные кубики и развел на два литра.

— Паша, не мне тебя учить. Обычная ликворная гипотензия.

Пили вчера гиперосмолярные растворы, вот мозги и сели на основание черепа.

— Представляешь, какой сейчас разброд по секторам! — он всегда берет шире.

Через час мне удалось вывести Пашу из критического состояния и — потихоньку — на улицу. После долгих расспросов и тщательной ориентировки на местности мы вышли к винному магазину с деморализующей толпой у входа.

Объяснять народу, что тут человек помирает, бесполезно — по утрам всем хреново.

Опять нашлось доброе сердце, правда, сверху попросило больше и пристроилось третьим. Мы глотнули по двести пятьдесят «сухого» и разбежались.

В запруженном потным мясом метро меня посетила агораклаустрофобия [33] Я порывался изъять у Паши ампулу реланиума — «последние патрон» он всегда носит с собой — с тем, чтобы безотлагательно разгрызть ее зубами.

Друг молча боролся со мной, народ молча косился на двух гомосеков.

На улице Горького мы купили картошку и пачку креветок. До позднего вечера пили «портвейн» и закусывали диазепамом. Вареная картошка и креветки сохли на своих тарелках. Оказывается, ни не только не гармонируют с «портвейном», но и совершенно не сочетаются друг с другом.

Посидим часок, поспим парочку. Потом все сначала. Нас посетила Ее Величество Депрессия. Можно сказать, «соображали» на троих.

В промежутках между комами мы перебрасывались короткими фразами и курили.

— Устал зверски. Дежурства, запои, снова дежурства. Просвета не видно.

— Заведи себе нормальную бабу.

— Где ж ее взять?

— А что «покойная»?

— Видимся… На прошлой неделе был у нее на даче.

Потрахались в роще среди ландышей. Романтика!

— Может, она тебя любит?

— Сама подавала на развод.

— Ты не подарок.

— Какой есть.

— Пока есть, потом сопьешься.

— Смотрите, какой правильный! Мое присутствие в этом мире ничего не меняет. Моего отсутствия никто не заметит.

— А родители?

— Ты забыл сестру и деверя. Перечисляй всех, раз уж начал.

— Это ты забыл. Про дочь.

— Спасибо, что напомнил. Дочь ходит в садик. Собирается в Израиль вместе с мамой. Насовсем.

— Ну и езжай вместе с ними.

— Звали… А что мне, православному, там делать?

— А чего тебе, православному, делать здесь?

— Ждать.

— Чего?

— Твоего возвращения из Германии. Приглашение получил?

— Паспорт оформляю.

— Приедешь, расскажешь. Везунчик ты наш. И за что тебя бабы любят?

— А тебе завидно?

— Не угадал. На Запад я не рвусь — это рай для зажравшихся дебилов. «Хау ду ю ду?» — «О'кей!» — и дебильная ухмылка на всю рожу.

— А кому ты там нужен? Мы то есть…

— Ну валяй, расскажи мне про чудеса ихней медицины, про сто пятьдесят восемь экзаменов, которые нужно сдать на пути к Олимпу. Сказки бабушки Батыр…

— Но это правда.

— А работать без мониторов, без лекарств — на слух, на нюх, чем Бог пошлет — это просто? И, в общем-то, морим не больше, чем они… Если там такие крутые, чего им бояться? Запустили бы пару сотен советских врачей — пусть весь мир увидит, какие мы бездари. Нет, конкуренция никому не в кайф.

— Вполне понятная политика.

— Политика? Но причем тут «хреновая система образования, неконвертируемые дипломы»? Ты в самом деле веришь, что мы хуже как специалисты?

— Мы — нет. Но кого это волнует?

— Нас.

— Нас? Ну, давай сами установим себе зарплату.

— И установим! Почему шахтеры, авиадиспетчеры, даже водители троллейбусов качают права, а мы носимся с клятвой Гиппократа, как курица с яйцом? Надо бастовать: отделениями, больницами, рай- и облздравами. Отменять плановые операции, сворачивать экстренную помощь…

— Ну, это ты загнул!

— Загнул? Да они пользуются «святостью» нашей профессии.

Любой торгаш может прочитать тебе мораль на тему «то бензин, а то дети», причем не краснея.

Тогда мы не подрались, а то ходить бы мне со сломанной челюстью. Или ребрами.

Завтракали мы чаем и «Беломором». Паша собирался на сутки, я снова отпросился — на этот раз в ОВИР.

По «телику» крутили «Маугли». Багира учила мальчика бегать.

Балу отстал, скатился с пригорка и, хватая пастью воздух, прохрипел: «Ну почему…»

— …я маленьким не сдох? — раздалось у меня над ухом.

В ОВИРе на Варшавке, свиваясь в клубок, завихряясь водоворотами (врагонародами?), перешептываясь и переругиваясь, кишела очередь.

Собственно говоря, очередь прослеживалась слабо — несколько сот человек на тридцати квадратных метрах площади потели, воняли и лезли вперед.

После двух часов активного стояния меня затрясло. Дрожью внутренней и окружающим незаметной. Я вспомнил Балу и опрометью кинулся к выходу. Нет, Москва даст Киплинговским джунглям сто очков фору.

В телефонной будке меня уже откровенно колотило: головой о стекло, зубами о трубку.

— Лен, мне очень плохо.

— Что случилось?

В ее голосе чувствовалась обеспокоенность моей судьбой.