Чтение онлайн

— Духовитого репейного бы масла, волосы смазывать, — тоненьким голоском пискнула кривоногая Сосипатра, но Анемподист Вонифатьич так посмотрел на нее, что она сжалась и спряталась за сарафан Фотевны.

— Они тебе смажут. Они тебе смажут!.. Распустили уши-то. Тоже купцы выискались. Тут вам наскажут соловья на сосне! — Глаза Анемподиста Вонифатьича забегали по лицам присутствующих. — А я так думаю, что не надо этого дозволять, мир честной. Против закону божьего это. Купечество даже и в библии освящено, а они, голь-шмоль бесштанная, купцовать хочут. Не надо, да и только! Да разве будет прок из дела, затеянного еретиком? А о небесной каре забыли? — Лицо Сизева побледнело, борода затряслась.

Поднявшийся вслед за его словами шум заглушил речь Мити.

— Не надо-о! — кричали одновременно все сизевские дочки во главе с Фотевной.

— Не желаем! — изо всех сил орали Зиновейка-Маерчик и его жена.

— Красного товару давай! — кричали остальные.

— Юрошных ниток!.. Иголок!.. Керосину!.. Спичек!..

— Дробовик! Дробовик!.. — визжал, вытаращив глазенки, Амоска.

Дед Наум растерялся и не знал, что делать.

— Богом прошу: перестаньте реветь! Ну можно ли эдак-то…

Но собрание не унималось.

— Я вот тебе дам «не надо», — вдруг грозно поднялся с пола Мокей и подвинулся к Анемподисту.

В избе сразу стало тихо.

— У самих всего полно, а другим не надо? — подхватила Пестимея, а за ней и Митриевна.

— Замолчите вы, окаянные! — качнулся в сторону женщин Мокей, и они тотчас же смолкли.

— Вот бы кого председателем-то! — крикнула Мартемьяниха.

— И то правда, мир честной… Мокеюшка! Стань-ка сюда, ко мне поближе, для порядку, — обрадовался дед Наум. — А то, скажи, не способиться одному.

Мокей подошел к столу и уставился из-под мохнатых бровей на притихших козлушан.

— Предлагайте высказываться, дед Наум, — шепнул Митя, — я кончил.

— Ну как, мужички? Поговорим? Только по порядку. Так и быть, начну первый.

Дед Наум старческим, слегка тягучим голосом начал:

— Дело уж теперь, как ни верти там, Анемподист, а слаженное. Артель-то и в бумаги записал Митьша, и с бабами обсудили все. Потому что охотничьей артелью, по нашим местам, конечно, никого не испугаешь: спокон веков одиночкой в тайгу не хаживали, как есть она тайга, а человек в ней иголка… Даже и сильный мужик в ней не в редкость хизнул от пустяковины, а тут вон они какие добытчики, им и подавно… И я об этом передумал за эти дни. А потому — с богом да в добрый час! — Дед Наум перевел дух и продолжил: — С богом, ребятушки! Только работайте так, чтоб один перед одним, как мужики на помочи. И все сообща, сообща, а не как Анемподист, только в свой рот гребом гребет и не нагребется… Живите миром, по заповедям господним. Не обижайте друг друга. Ну, а если раздор между собой пойдет, то это будет уже не артель, а осиное гнездо. Пуще всего бойтесь раздору! Не слушайте скверных, смутительных слов, которые будут пущать про каждого из вас. А что это будет, тут и к бабушке не ходи…

Дед Наум сдвинул брови и пристально посмотрел на Анемподиста, Фотевну и Зиновейку-Маерчика.

— Старики-то наши раньше, как какая неустойка, в артель сбивались… Сбивались, сбивались в артель, — словно возражая невидимому противнику, несколько раз махнул дед Наум и сел.

Слушая деда, Митя очень хотел возразить ему. Он хотел сказать, что христианский подход к артели неверен, так же как и ссылка на прежние артели, потому что артели тогда были кулацкие и работа их в большинстве сводилась только к борьбе со зверем и суровой природой в этом захолустном раскольничьем углу.

Подмывало сказать, что теперь их основная задача в другом — в борьбе с Сизевым, с Белобородовым, со всем косным козлушанским бытом. Но подумал: «Ничего, только бы начать», — и это удержало его.

Первыми зашевелились женщины, заговорили вполголоса, искоса поглядывая на Мокея. Красный товар, юрошные нитки, пуговицы, иголки, керосин, спички — вот что волновало жителей захолустной Козлушки. Обо всем этом они могли бы проговорить хоть до утра. Но на народе бабе говорить в Козлушке было не принято — засмеют! И дальше перешептываний дело не шло.

Анемподисту Вонифатьичу очень хотелось поговорить, но он не мог осмелиться — Мокей приводил его в трепет: «Зверь черный, а не человек. Сразу дух вышибет. А потом иди ищи с него».

Он скорбно вздохнул и негромко сказал:

— Уж коли старый да малый взялись — жди толку… Пойдемте домой, дочки. Пожалуй, еще с еретиком спутаешься, сам еретиком станешь… К бесу в когти лезете! — уже более громко и зло выкрикнул он и вышел вместе с дочками.

В избе стало просторнее.

— Так, значит, голосуем, товарищи? — спросил Митя.

— Чего же еще там, давай!

— Всем товар нужен…

— Председателем артели предлагаю товарища Ернева, Наума Сысоича.

— Правильно!

— Дедушку Наума!

Женщины осмелели и хором начали хвалить деда.

— Справедливый старик! Чужим не покорыстуется!.. За чужую копеечку не запнется… — кричали вдовы Козловы.

— Ты мне обязательно дробовик, да сам выбери, дедынька, — не отходил от председателя Амоска.

Наум Сысоич топтался у стола и все повторял:

— Ну вот, Митенька, и слава богу! Если пойдет по-хорошему все, то и слава, слава богу…

Протокол № 2 Митя переписывал несколько раз. Ему хотелось написать коротко и ясно. Ясности в конце он добился, но краткости достичь так и не смог.

В приложении к протоколу он подробно описал имущественное состояние и социальное положение членов артели.

— Один бедняк, один безымущественный пролетарий, остальные середняки и ни одного зажиточного… Как не помочь — помогут!

— Я тоже думаю, что должны бы помочь… — говорил дед Наум. — Да нам не много и нужно. Давай-ка подсчитаем, Митя. Терьке дробовик надо? Надо. Вавилке винтовчонку какую-нибудь — тоже беспременно. Тебе тридцать второй калибр необходимо: с такой, как у тебя, берданкой на одном порохе прогоришь. Пороху по две банки на брата — клади десять фунтов. Дроби по десять фунтов — пуд десять фунтов… Патронишек десятка по два, пистонов по три сотни, капканов там соболиных десятка два… И пиши, пиши, что рассчитаемся за все. До копеечки рассчитаемся пушнинкой. Не таков, мол, дедушка Наум, чтобы не рассчесться.

Митя исписал тетрадку, а до конца еще было далеко. Надо было написать в райком комсомола информацию о работе, начатой среди козлушанской молодежи, попросить литературы, плакатов, бумаги… Надо было составить корреспонденцию в газету.

— Тут, брат, только начни, а дел и на коне не увезешь, — посочувствовал Мите дед Наум. — Великое ли дело — дом, хозяйство? Одно не переделаешь — другое само просится. А тут артель, обо всем надо подумать.

Сам дед Наум начал подготовку к первому выходу артели на рубку и пилку дров. С утра скрипело и шипело на дворе старенькое точило, блестели на солнце лезвия топоров. Ребята по очереди крутили ручку. Дед Наум правил топоры, пробуя лезвия на ногте.

Амоска, оттолкнув уставшего Терьку, тоже брался за ручку и яростно крутил, склонив голову набок. После топоров стали править поперечные пилы.

На второй день к обеду Митя закончил «канцелярию», вышел на крыльцо и облегченно вздохнул. Яркое солнце ослепило его. Перед ним раскинулась деревенька, и впервые по-иному посмотрел он на избы и дворы козлушан. Впервые по-новому увидел большой дом Анемподиста, ощутил широкую пасть его двора, ненасытную утробу амбаров, завозен и кладовых.

— Погодите! — не удержавшись, крикнул Митя в пространство. — По-го-ди-те!